любого пришельца враждебно, однако едва ли откроют огонь без повода. Мак Ятаган — человек серьёзный, с мягкой внешностью; его легко принять за растерянного регента хора, который опаздывает на репетицию и ищет свою церковь. Но мало кто достаточно проницателен, чтобы распознать в нём человека, способного поджечь сиротский приют, лишь бы расчистить участок и облегчить его продажу своему хозяину под строительство тридцатиэтажного дома класса люкс. Что до самого Бошварка, то с двадцати с небольшим лет он лепил свою внешность и расслабленную манеру двигаться по образу и подобию самого любимого в истории ведущего детской телепередачи — мистера Роджерса; и потому его жестокость — и в личных делах, и в бизнесе — всякий раз становится неожиданностью для тех, кого он ещё не успел пропустить через мясорубку.

К тому времени, как Бошварк и Ятаган поднимаются на лоджию, никто не выходит из дома посмотреть, почему во дворе сел вертолёт. Ятаган стучит в дверь, ждёт, потом стучит снова, но ответа нет. Бошварк пробует дверь — не заперто, — и они оба входят внутрь, окликая хозяев и спрашивая, есть ли кто дома.

Дом больше средней квартиры среднего класса на Манхэттене, но ненамного. Им требуется меньше минуты, чтобы убедиться: здесь никого нет.

Ятаган замечает на полу у дивана в гостиной два рюкзака. К клапану верхнего кармана одного пришита нашивка с именем и номером телефона. Имя — Сэм Крокетт. На втором рюкзаке имени нет, но, осмотрев содержимое, Бошварк находит пару кожаных перчаток, достаточно маленьких, чтобы подойти женщине.

— Куда бы они ни ушли, — говорит Ятаган, — за своим снаряжением они вернутся.

Оглядывая мебель из прутьев, ковёр навахо и тканые настенные украшения, Бошварк кривится.

— Ты и сам знаешь, куда они, должно быть, пошли. Ошибкой будет сидеть здесь и ждать их. Если мы перехватим их на плато, у нас ещё будет шанс застать их врасплох.

76

Все умирают

Шеренги хвойных деревьев веками спускаются по склонам в непрестанном зелёном марше к Гранд-Плато, где — по какой-то причине — они, за редким исключением, так и не сумели завоевать три тысячи акров ровной земли. За плато, там, где почва снова идёт вниз, деревья поднимаются фалангами; их корни так прочно переплетены с грунтом и камнем, что выдерживают даже зимние ветра, которые воют в проходе сильнее, чем в любое другое время года.

Высоко вверху на весенних восходящих потоках скользят охотящиеся ястребы. Здесь, внизу, мягкая земля позволяет мелким тварям легко рыть норы, а высокая трава — ещё бурая после зимы, но уже быстро зеленеющая — даёт им укрытие. Пока что плато полно хлопотливой жизни, это процветающая экосистема, не нуждающаяся ни в каком оправдании, но достойная того, чтобы её прославляли в ярких мифах, как были прославлены возвышенные луга южной Англии и их обитатели в «Обитателях холмов» и как совсем иной пейзаж был мифологизирован в «Ветре в ивах».

Если вспомнить, как упорно Хосе Ночелобо старался сохранить это место, странно, что Вида никогда прежде здесь не бывала. Она видела видео, фотографии, карты, но ничто не передало ей до конца ни драматизма, ни красоты этой громадной плоской земли, над которой с трёх сторон поднимаются лесистые вершины. Она не готова к тому впечатлению, которое производит на неё это место. Сердце бьётся чаще. Ей делается легче — не в смысле головокружения, а будто она стала невесомее и вот-вот поднимется в этот кристальный воздух. Она опускает арбалет на землю и обнимает себя за плечи.

В сопровождении Сэма Две Луны уходит к югу, время от времени останавливаясь и разглядывая землю там, где трава ещё не взялась, в поисках плоских камней, которые для большинства людей ничего бы не значили, но которые он умеет читать.

Хотя это плато удалено не в одном только смысле, три собаки, судя по всему, уже бывали здесь прежде, когда их хозяин искал утешения лишь в их обществе. Вероятно, Сэм бросал им на плато мяч или фрисби, потому что теперь они гоняются друг за другом и резвятся так, словно празднуют память о прежних визитах.

Волки же, напротив, держатся позади, жмутся друг к другу и настороженно озираются, встревоженные чем-то в самой природе этого плато или, может быть, предчувствуя внезапную угрозу.

Пока что ветра нет. Высокая равнина лежит в напряжённой тишине.

* * *

Лопасти Blue Edge с закрылками Blue Pulse тихо режут воздух, неся Бошварка к месту, куда очень скоро с неба начнут падать десятки миллиардов долларов — прямо в его бездонные карманы. А ещё лучше то, что этот проект станет лишь одним из нескольких подобных и сделает его самым богатым человеком в истории.

Пожалуй, неизбежно, что именно сейчас, именно здесь он думает о Хосе Ночелобо. Мак Ятаган записал речи этого идиота, и Бошварк слушал их с маниакальной настойчивостью, пока они не выжглись у него в памяти. Хотя от Ночелобо теперь остался лишь холодный прах в бронзовой урне, Терренс Бошварк ненавидит его с особенной страстью. Его давняя неприязнь созревает в гнев, пока в голове у него звучат слова мертвеца.

Для этой технологии необходимы огромные объёмы кобальта. Маленьких детей в Конго и других бедных странах заставляют добывать его в узких штольнях, которые обваливаются прямо на них. Детей — с четырёх лет. Тысячи порабощённых детей как раз подходят по размеру для этих примитивных шахт, этих преисподних. Они гибнут сотнями, а те, кто выживает, всё равно будут жить недолго из-за загрязнений, которыми надышались.

У Бошварка есть неопровержимые ответы на возражения Ночелобо. Он мог бы выйти на сцену и поспорить с этим дураком. Но он не позёр, как Ночелобо. Он не любит рампу и вообще человек смиренный. Он мог бы сказать, что эти дети происходят из такой культуры, где их поработят в любом случае — отправят их в шахты или нет. Поскольку их труд имеет ценность, их хотя бы лучше кормят, пока они способны работать. Если полученные травмы не настолько тяжки, чтобы не позволить им вернуться к работе, им оказывают медицинскую помощь — в стране, где у простых масс такой помощи иначе вообще нет. Подневольный труд улучшает их жизнь. Да, кто-то умирает, но давайте смотреть правде в глаза. Все умирают. Никто не живёт вечно. Важно не то, сколько ты прожил, а то, какого качества была твоя жизнь. Подавись этой правдой, Хосе.

Был ли во всей истории человек более невыносимый, чем