традицию — старые обычаи, имевшие смысл для тех, кто ими жил, священные обряды. Нам, идущим вслед за предками, важно воздавать им должное, потому что и наши жизни проходят, как тени; ещё немного — и всё свершится, быть может раньше, чем мы думаем.

— Задолго до Колумба, — говорит Дух Солнца, — и ещё века после его появления на этих берегах многие коренные племена — теперь вы зовёте их «народами» — жили на этой земле, приходили, уходили, возвращались; сперва властвовал один народ, потом другой, потом третий. Они не были ни благороднее, ни миролюбивее тех, кто пришёл позже, в иные века и с иных континентов; а если они и были куда ближе к природе, чем мы, то лишь потому, что у них не было выбора — у них не было удобств современной жизни.

Вида вспоминает народы, о которых говорил дядя.

— Шейенны, юты, арапахо, апачи, шошоны.

— Они и многие другие, — отвечает Дух Солнца. — Их слишком романтизировали. Да, временами они жили в терпимости друг к другу, но куда чаще угнетали друг друга, воевали друг с другом, порабощали и убивали друг друга — ибо они были людьми. Когда мы отрицаем их природу, мы тем самым отрицаем и их человечность, уменьшаем сложность их жизни. Как и люди во все времена, они не могли избавиться от чувства жуткого, от ощущения, что у жизни есть невидимое измерение и что за ней что-то следует. Все они считали это место священным, и это был единственный клочок земли, из-за которого они никогда не воевали, потому что у каждого народа на этом плато был свой участок, служивший местом погребения. Многие давно об этом забыли — а теперь, судя по тому, что ты нам рассказала, истину ещё и скрывают те, кто возжелал это место. В те давние времена его не называли Гранд-Плато. Это была Земля Ожидающих Духов. Духов, ждущих, когда их призовут из этого мира в другой.

Трава дрожит, словно предчувствуя ветер, который ещё не пришёл, чтобы смести этот день.

— А ваш муж… он ищет доказательства захоронений, которые остановят проект Бошварка?

— Не кости, если ты об этом думаешь. Незачем копать так глубоко, чтобы тревожить мёртвых. Захоронение будет устроено слоями: внизу — кости. Над ними — определённые предметы, в зависимости от того, к какому народу принадлежал умерший. Во многих случаях там будут вещи, которые положили на сырую землю свежей могилы, — резные каменные предметы или изделия из обожжённой глины, со временем вросшие в почву и потому легко обнаружимые. Этого будет вполне достаточно, чтобы привлечь внимание суда.

Если вспомнить, каким мучительным путём Вида прошла от горя и отчаяния к этому торжеству, от смерти Хосе — к почти уже неизбежному исполнению того дела, которому он себя посвятил, ей странно осознавать, что она и вправду здесь. Хотя волки по-прежнему настороже, собаки всё ещё резвятся, и сейчас ей хочется брать пример с собак. Сердце её готово — на этот раз к исцелению и к счастью.

* * *

А ещё лучше было бы, если бы Бошварк мог вернуться в прошлое, задушить младенца Ночелобо прямо в колыбели и получить от этого огромное удовольствие.

Даже мёртвый, его заклятый враг не оставляет его в покое. Это похоже на наваждение: череп Бошварка — дом, а Хосе Ночелобо — неотвязный дух. Бесконечная добыча, бессмысленное разрушение огромных экосистем на суше и на море, чудовищные объёмы отходов — это, безусловно, самая грязная технология из всех, какие мы могли бы выбрать. Ядерное деление, синтез, гидроэнергетика — всё это чистые решения. Даже природный газ чище и наносит куда меньше вреда, чем то, что потребуется для укрощения ветра в достаточном объёме.

— Пока что деньги — в ветре, — рычит Бошварк.

Озадаченный, Ятаган говорит:

— Простите?

— Когда ветер перестанет работать, мы уже окажемся там, куда перетекут деньги дальше.

— Как скажете.

Вот и снова Ночелобо — крадётся призраком по коридорам сознания Бошварка. Энергетическую инфраструктуру, на создание которой ушло сто пятьдесят лет, нельзя заменить чем-то другим всего за десять. На это уйдёт пятьдесят лет, а то и больше. Если потратить триллионы на никчёмную скороспелую заплатку, экономика рухнет.

— Зато, — говорит Бошварк, — очень многие люди со связями сказочно разбогатеют. Нет ничего дурного в том, чтобы быть богатым.

— Ничего ровным счётом, — соглашается Ятаган, не отрывая взгляда от траектории полёта.

— А если ты умён, то и на финансовом крахе можно сколотить состояние.

— Не думаю, что я настолько умён, — говорит Ятаган.

Бошварку кажется, будто в воздух вертолёта проникает холод, пока призрачный Ночелобо продолжает свою тираду. Когда мы напечатаем триллионы новых денег ради укрощения ветра, а вслед за этим рухнет доллар, миллионы людей обнищают.

— Только не в том случае, если я сделаю с каждым миллиардом, который получу на ветре, то, что намерен сделать, — говорит Бошварк.

Поскольку он не слышит второй стороны этого разговора, Ятаган спрашивает:

— В каком смысле? Что именно вы собираетесь сделать?

— Что именно? Что именно? Купить одиннадцать тонн золота, разумеется. Для начала.

— Это очень много золота.

— По нынешней цене.

— В каком смысле?

— В том, что, когда цена поползёт вверх, на миллиард уже купишь меньше тонн. Но я всё равно буду покупать. И не сомневайся в этом. Буду покупать и дальше, если до того дойдёт. Если страна пойдёт ко дну, я вместе с ней не утону.

— Эй, с вами всё в порядке? — спрашивает Ятаган. — Чего вы так злитесь? Я что-то сделал?

— Не ты. С какого дьявола мне было бы злиться на тебя? Это всё этот вонючий кусок дерьма Ночелобо.

— Он мёртв, — говорит Ятаган.

— Я знаю, что он мёртв. Но для меня он никогда не будет мёртв настолько, насколько мне бы хотелось.

Дыхание Бошварка звучит громче и настойчивее, чем шум пяти лопастей Blue Edge, вращающихся над их головами.

После паузы Ятаган говорит:

— Может, и к лучшему, что у меня нет таких денег. Что бы я вообще делал с одиннадцатью тоннами золота?

— Держал бы их в частном хранилище, естественно.

— У меня нет частного хранилища.

— Заводи. И не одно. Тут, там, повсюду.

За последними верхушками деревьев открывается Гранд-Плато.

* * *

Лупо и его стая проносятся мимо Виды и Духа Солнца. Собаки бросают