Будь у них мы, говорят птицы, возможно, всё могло бы обернуться иначе. Птицы увидели бы, как закономерности деградируют, и искали бы для них решения — постоянная рука на экологическом штурвале, чтобы провести их сквозь пороги. Но на Имире нет птиц, и потому колония деградирует и приходит в упадок, а люди становятся всё отчаяннее. Под нарастающим давлением возникают трещины, и всё больше и больше усилий уходит на поиск козлов отпущения и обвинения, а не на попытки починить сломанное. И так оно и идёт…

Миранда, Порция, Фабиан, Пол. По мере того как все прочие кусочки укладываются на место в узоре истории Имира, она теперь может увидеть их такими, каковы они есть. И, поскольку ей пришлось убрать в коробку известную долю того, что составляет Лифф, она может смотреть на них невозмутимо. Человеческие тела, но они отбрасывают иные тени. Паучьи тени. Извивающиеся щупальцевые тени. Но хуже всех — Миранда, чья собственная тень просто голодно вытекает прочь от неё, множась, расширяясь и пожирая всё, чего коснётся.

— Я думала, она мой друг, — говорит Лифф.

Птицы совещаются.

— Она всегда им была, — заявляет Готи. — Она просто…

— Увлечённая, — вставляет Гетли, а затем: — Любящая приключения. Ей нравится быть частью вещей.

— Или наоборот.

Это как будто Миранда и вправду стоит там перед ней, по-настоящему присутствует, а не просто нечто, что они вырезали из Имира, как аппендикс. Человеческая женщина, плывущая в огромном тёмном море чего-то иного.

— Она вообще реальна? — спрашивает Лифф.

— Ну, на одном уровне — да, совершенно реальна, — говорит Готи. — Миранда, которую ты знала, — подлинный человек, хотя и не учительница в Приземлении, что пришла с дальней фермы. Но это ты уже и сама угадала. Женщина, рождённая на другом мире, у которой был кое-какой опыт, что ты сочла бы весьма примечательным, и которая в конце концов приняла судьбоносное решение о том, частью чего она хочет быть. Сделка с чем-то иным, как в сказке.

— На другом уровне, — заканчивает Гетли, — резонно будет сказать, что никто из нас здесь не в том положении, чтобы по-настоящему судить. Стеклянные дома и камни, а?

— Ты даже не знаешь, что это значит, — презрительно говорит ему Готи. И Лифф не знает.

А потом всё сделано. Она может отпустить, дать всему запруженному миру обрушиться вниз и смыть её своими приливами, своими сезонами, своими годами и поколениями, и снова пойти быть его частью.

— Можно мне попрощаться? — спрашивает она. Но она не может, потому что того, с чем она хочет попрощаться, больше нет. В этом и была вся суть затеи.

— Я буду помнить? — Но она не будет, потому что эти события с ней не случатся. Она будет другой Лифф, меньшей Лифф, потому что Миранды не будет рядом, чтобы обогатить её жизнь. Потому что истории останутся связанными в страницах книжки сказок. Никаких ведьм, никаких говорящих птиц. Никаких птиц вовсе. И никакого взросления с Хеорестом Холтом в роли деда. Они никогда не встречались; она никогда его не знала — пока не прибыли чужаки и не перевернули весь порядок вещей.

— Всё будет хорошо? — спрашивает она. Птиц теперь стало куда меньше. Она не видела, чтобы остальные снялись и улетели, и всё же их лишь россыпь, всего горстка, потом лишь две. Готи и Гетли в мёртвых ветвях Первого древа.

— Всё будет хорошо? — повторяет она. Одна штука насчёт заключения сделок с необъяснимыми вещами в сказках в том, что, если не быть осторожным, можно получить нечто, что одновременно есть в точности то, о чём ты просил, и ни в малейшей мере не то, чего ты хотел. Где-то вдалеке, и удаляясь, она слышит одинокий вой, что отдаётся эхом от горизонта до горизонта, но существует лишь у неё в голове. Преданный, покинутый, вырезанный из будущего, вытесненный обратно в ландшафт.

Они расправляют крылья. Они не отвечают. Они же птицы, в конце концов. Что бы им было сказать? Тяжело, с усталостью веков, они швыряют свои тела в воздух и восходят, крылья молотят по небу, пока они не становятся просто точками. Пока они не становятся ничем, и Лифф не остаётся одна в безмолвном сердце Приземления.

Издалека она слышит, как Миранда начинает кричать.

10.6 Миранда

Миранда бежит. Позади неё толпа вскипает из «Починочной Фабиана», гонится по пятам, роится из переулков. Сотня рук тянется к ней. Руки — и другие вещи. Будь она женщиной посмелее, она бы обернулась к ним лицом, уплатила бы причитающийся с неё долг. Приняла бы отмщение, которое, несомненно, задолжал весь этот мир. Глубоко внутри она понимает, что это всё её вина, — даже если не вполне может признаться самой себе почему.

И потому она бежит: две её ноги колотят по улицам Приземления, пока толпа за спиной лишь растёт и лишь нагоняет её.

Впереди она видит одинокую резкую фигуру — высокую женщину в тёмной, старинной одежде. Во́рон сидит у неё на плече, другой кружит над головой.

— Миранда! — окликает властный голос доктора Авраны Керн. — Ты не можешь бежать вечно!

Миранда знает, что это правда, но знает и то, что будет пытаться, пока её выносливость или спотыкающиеся ноги не достигнут ближней кромки всей той вечности, что отпускает ей время. Она бросает взгляд назад, на них, потому что не может себя остановить. Потому что справедливость требует, чтобы они её поймали. Она видит так много знакомых лиц — тех, кого считала друзьями. Лица — и другие вещи. Впереди — конечно же — Порция, потому что Порции всегда нужно было быть самой быстрой, самой сильной, самой ловкой. Теперь она сбросила оковы человеческой формы и ещё быстрее. Она снуёт на восьми ногах в кильватере Миранды, хелицеры вскинуты в угрозе. Она прыгает молниеносными скачками на стены или на крыши, пока не мчится параллельно своей добыче, направляя её. С другой стороны — Фабиан, меньше и менее агрессивный, но не менее проворный.

Человеческий контингент следует позади — огромная разъярённая толпа, что улюлюкает ей вслед. Она видит там Эрму Ланте, всё ещё волокущую шлем своего древнего скафандра для контакта. Вон Балтиэль, и Лортисс, и Мешнер, и вся старая гвардия. Над головой Пол вздымается, как знамя, невозможно подвешенный в воздухе, щупальца складываются в математические арабески, пока его кожа вспыхивает радугой эмоций.

Ей удаётся проскочить мимо Керн — и всё же вон женщина снова, беспечно вышагивает меж двух домов, и окаянные птицы спускаются на крышу