ли у него пальцы, сорвётся ли голос, не подведут ли ноги, когда жрец поднимет венец и озвучит мой новый титул.

Я стою на ступени, чувствую, как камзол давит на плечи, воротник колется в шею, пальцы ищут опору на гладкой ткани. Сзади, у тронного возвышения, двое стражей держат подушку с короной — она блестит в свете факелов, золото и рубины будто разжигают взгляд.

Жрец поднимает руки, его золотистая мантия скользит по полу, создает вокруг него ореол власти.

— В этот день Веларрон встречает своего нового короля, — жрец обращается к залу, медленно обходит трон, будто подчёркивает важность каждого шага. — Перед Всевышним, перед всем народом, — сын короля Родена принимает венец и власть, чтобы нести свет, закон и защиту этим землям.

Он берёт корону с подушки. Я выпрямляю спину: не моргай, не отводи взгляда, держи подбородок ровно.

— Каин Эрдан. Ты призван вести Веларрон сквозь время, войну и тьму. Клянешься ли ты перед народом и всевышним хранить закон, защищать слабых, быть щитом для своих людей?

— Я клянусь, что приму этот венец как тяжесть и как ответственность. Я клянусь защищать Веларрон до последнего дыхания. Я не обещаю быть безупречным. Не обещаю милости тем, кто принесет сюда войну. Клянусь стоять за свой народ, даже если цена — моя кровь и моя совесть. Я принимаю этот трон не ради славы, а ради мира, который должен выстоять. Клянусь не прятать правду, не отступать, не закрывать глаза перед болью тех, кто мне верен. Я буду держать меч и слово, пока смогу дышать. Так я клянусь — перед Всевышним и перед всеми, кто стоит в этом зале.

Жрец делает шаг ко мне, и в этот момент все замирает. Даже факелы, кажется, перестают трепетать. Корона в его руках тяжёлая, темное золото поблескивает, рубины разгораются багровым светом. Я смотрю на венец — не на жреца, не на толпу. Только на этот круг металла, который теперь — моя жизнь, моё бремя.

Он медленно поднимает корону над моей головой, задерживается на мгновение, чтобы каждый видел, чтобы ни у кого не осталось сомнений: сейчас Веларрон получает нового правителя.

— Веларрон приветствует короля! — жрец произносит слова так громко, что у меня звенит в ушах. — Да будет мир, да будет сила, да будет слава дому Эрданов!

Я не двигаюсь, не моргаю. Жрец опускает корону мне на голову — плавно, медленно. Металл холодит лоб, вес мгновенно ложится на шею и затылок. Затем он делает шаг назад, поднимает руки, и его мантия вспыхивает золотым.

— Да будет так! — выкрикивает он, и этот крик разносится по камню, по людям, по всему городу, даже за пределы стен. — Перед всеми, кто собрался в этом зале, перед каждой семьей, перед духами предков — Каин Эрдан теперь король Веларрона! Славься, король!

Столы гремят, кубки стучат, кто-то аплодирует, кто-то кричит, кто-то просто кивает, будто отметил галочку в своем списке.

Сажусь на трон — спина прямая, ноги плотно на полу. Смотрю на зал. Вспоминаю, как когда-то впервые вошел сюда за отцом — он шел медленно, я следовал за ним, считал ступени. Сейчас эти ступени тянутся передо мной, как длинная, холодная река.

Слышу, как жрец обращается к гостям:

— Новый король Веларрона приглашает всех на пир! Пусть этот вечер станет знаком силы и мира, пусть каждый запомнит: дом Эрданов держит корону твердо!

Столы наполняются, слуги разносят мясо, кубки вновь полны вина. Я смотрю на них — на женщин в ярких платьях, на мужчин в сюртуках. Все играют свои роли, каждый ищет место ближе к власти. Только я не могу избавиться от чувства, что стою один, как на последнем камне перед штормом. Корона жжёт кожу, металл холодит лоб. Я не ощущаю вкуса вина, не слышу голоса, только смотрю на двери, на окна, будто жду кого-то.

Пир продолжается — смех, тосты, уверения в верности. Я киваю, принимаю поздравления, говорю нужные слова.

В зал закатывают чёрный рояль, словно тень среди золота и багрового света. Мастера осторожно втаскивают инструмент на роликах, укрытый тёмным чехлом, но даже под тканью видно — этот рояль не из этого времени, не для праздников и не для балов. Он будто впитывает весь свет вокруг, делает пространство более тяжелым, густым. Вдох ловится в горле. До сих пор сам не понимаю, почему настоял на том, чтобы его принесли сюда.

Рояль, тот самый, что годами пылился в западном крыле, откуда всегда тянуло холодом и тайной. Этот рояль принадлежал Дариану Эрдану. Мой предок — тот, что, по придворным рассказам, однажды умер, а потом воскрес, когда над ним заплакала эрида. В хрониках до сих пор спорят, было ли это чудо или проклятие, но после той ночи на рояле больше не играли. Считалось, что каждый, кто попытается сыграть на нём, обречен услышать не музыку, а отзвук смерти.

Слуга аккуратно снимает чехол, и на свету открывается отполированная до блеска поверхность. Черная крышка, как зеркало, на левой ножке тонкая царапина: следы старых попыток подвинуть его ещё до меня.

— Ваше Величество… Вы точно уверены? — спрашивает распорядитель сбоку от меня.

Я не отвечаю, только киваю. Грудь сжимается, будто внутри кто-то переворачивает камень. Не знаю, чего я жду: музыки или дурного знака.

К роялю подносят тяжёлый стул с резной спинкой — его ставят чуть в сторону, будто и сам инструмент не привык к тому, чтобы его трогали. Музыкант выходит из тени. Незнакомое лицо, строгое, сосредоточенное; у него седеющие виски и тонкие пальцы, подол черного сюртука скользит по полу. Он садится молча, не смотрит в зал, будто все внимание — только этим пожелтевшим нотам, которые достали специально для сегодняшнего вечера.

Музыкант касается клавиш — звук сначала хрупкий, но с каждым тактом набирает силу. Музыка расходится по залу, струится между столами и свечами, наполняет пространство тихим напряжением. Все кажется не столь реальным: танцы, разговоры, смех. Гости кружатся по полу, шелк платьев и мантии мелькают среди теней, но музыка тянет меня обратно, к окну, к роялю, к пустоте на то место, где могла бы быть Селина.

Я слушаю, сидя на троне, спина выпрямлена, руки сжаты на подлокотниках. Легко бы сейчас забыться, дать себе хоть миг — позволить музыке вынести наружу то, о чем нельзя говорить вслух. Но каждый взгляд, каждый тост, это как проверка. Все ждут от меня слова или