у солдат больше опасений, чем уверенности. Вашим людям нужны не только новые орудия, но и новые правила работы с ними. Я могу взять на себя обучение, если доверите часть гарнизона.

Молчу пару секунд, оцениваю не её слова, а то, как она держится: спокойно, не уходит в подробности, не ждёт одобрения.

— А если я скажу, что нужна не только скорость, но и точность? — задаю ей вопрос, пробуя на прочность.

— Я покажу, — коротко кивает она, — и отвечу на любые вопросы ваших оружейников. Если хотя бы один мой механизм пригодится — я буду на Совете не как дочь Валерика Рассела, а как мастер.

В её интонации слышится вызов. В этот момент понимаю: она не боится войти в Совет, даже если все мужчины в зале решат, что она слишком молода для этого.

— Договорились, — произношу спокойно, чуть тише, чем обычно. — После пира соберем тех, кто отвечает за снабжение и оборону. Хочу, чтобы вы лично рассказали о проекте. И если понадобится, подготовьте план для наших складов.

Эрис не улыбается, только коротко кивает и чуть выдыхает, будто сдерживала дыхание.

— Спасибо, — отвечает она. — Я не подведу.

На этом разговор заканчивается. Она снова склоняет голову, не как придворная, а как человек, который всю жизнь привык работать на равных с мужчинами, и сейчас, кажется, наконец видит, что её заметили.

Музыка в зале переходит в новый такт — стало громче, рояль теперь уходит в низкие ноты. Танцующие двигаются дальше, кто-то переговаривается у столов, но уже несколько человек из Совета и ближайших командиров бросают взгляды на нас, с явным интересом к новому лицу. Внутри у меня от этого даже появляется, что-то вроде облегчения: не очередной союз через постель, не попытка купить моё решение золотом. Просто честная заявка на работу.

Эрис отворачивается, идёт к отцу — шаги у неё не спешные, уверенные. Валерик встречает её спокойным взглядом, не показывает ни гордости, ни особой радости — просто ждёт, когда она вернётся, и сразу что-то говорит ей на ухо. Девушка кивает, что-то отвечает, поправляет на запястье золотой браслет.

Зал снова живёт своей жизнью. Музыка плывёт, гости смеются, тосты сменяются один за другим. Но я не слышу этих голосов — ни музыки, ни громких слов. Все внутри гудит только одним: там, где-то внизу, на сыром камне сидит Селина. Мысль о ней возвращается с такой остротой, что даже дыхание сбивается. Она где-то там, внизу, под этими стенами, за решёткой, среди плесени и писка мышей. Пока здесь тосты, мясо, музыка и новый союз, она лежит на голом полу, считает вдохи, смотрит на пустую стенку.

Это невыносимо. Праздник на поверхности и пустота там, в глубине, куда сам её и отправил. Всё внутри скребется от этой мысли: можно ли быть королём, если твоя победа построена на одиночестве того, кому ты обязан самой честной правдой? Она не просто узница — она плата за всё это. Плата за власть, за мир, за видимость порядка.

Я слушаю музыку, но в каждом такте слышу не мелодию, а глухой стук по камню. Я поднимаю бокал, говорю нужные слова, но все звучит как через воду. Даже сейчас, когда у меня есть всё, ради чего я жил, нет самого главного. Она внизу. И я внизу вместе с ней.

Глава 36

Селина

Дверь скрипит.

— Его величество. Встать.

Величество. Конечно. Теперь он не принц. Король.

Я поднимаюсь медленно — не потому что трудно, а потому что не хочу давать им ни одного лишнего жеста. Тени ложатся на пол, и в проёме появляется он. Каин. Уже не просто принц, в его движениях что-то изменилось: больше сдержанности, меньше усталости. На чёрном плаще серебро, за плечом всполохи лампового света. Он задерживается на пороге, оглядывает меня с ног до головы, взгляд — спокойный.

— Поздравляю, Ваше Чёрное Величество, — произношу ровно, чуть растягивая слова, будто пробую их на вкус. — Ты добился всего, чего хотел. Корона, трон, даже моя смерть теперь будет частью твоего нового порядка.

Он задерживается у решетки, не спеша приближаться, только скидывает плащ на сгиб руки. Всё королевское, все новое.

— Не всё, чего хотел, — отвечает спокойно, не отпуская взгляд.

— Ты мне подослал того мужчину с лекарством, — произношу, не отводя взгляда. — Для чего? Чтобы не опоздать из-за своих королевских обязанностей и успеть посмотреть, как умирает эрида? Теперь всё должно быть по расписанию, я правильно понимаю? Твои советники не задаются вопросом почему тело твоей эриды до сих пор не предано её сородичам?

— Мне плевать, что говорит совет. Они могут требовать казней, спрашивать про традиции, зарываться в законы. Это их дело. Моё — принимать решения. Я сделал так, как посчитал нужным. Для себя.

Он опускает плащ на скамью у стены, подходит ближе, хватается рукой за металлическую перекладину.

— Советники могут спорить до хрипоты, — продолжает он, чуть ниже, чтобы не слышали стражники за дверью. — Но решаю теперь я. А я не стану делать из твоей смерти зрелище ради их спокойствия.

Я смотрю, как его пальцы обхватывают холодный металл — спокойно, без угрозы, но и без привычной мягкости. Корона тяжёлая на его голове, но он держит её так, будто уже сросся с этим грузом.

— Щедро, — произношу, не сдвигаясь с места, — так что теперь? Ты пришёл попрощаться или убедиться, что меня ещё не сожрали крысы?

Он медленно достает из внутреннего кармана флягу, протягивает её через решетку — жест спокойный, чуть упрямый, но не показной. Я не беру сразу, только смотрю на этот металл, на следы от его пальцев. На мгновение возникает странное чувство — будто всё это уже было. В голове всплывает тот вечер в охотничьем доме: тогда он держал для меня кружку, поил со своих рук. Не забота — проверка, право, власть.

Сейчас его рука не дрожит. Фляга остаётся между нами, его взгляд спокоен, как тогда. Только всё другое: стены, лица, законы, роли.

— Бери, — говорит он тихо. — Там просто вода. Я не настолько низко пал, чтобы травить тебя в своей же темнице.

Медленно протягиваю руку, принимаю флягу. Металл холодит ладонь, и когда делаю первый глоток — вкус обычной воды кажется странным. Всё внутри будто сжимается, тело не даёт проглотить сразу. Пока я