Губы впиваются в мои — жёстко, жадно, так, что нет ни воздуха, ни слов. В этом поцелуе вся злость, боль, упрямство, все, что мы не сказали друг другу. Его рука крепко сжимает моё запястье, вторая ложится на затылок, не давая отстраниться.

Я замираю, будто вся сжимаюсь внутрь, впуская этот поцелуй как последний вдох. Его рука холодная, но крепкая, прижимает к себе, и я чувствую, как от него идёт боль — настоящая, глубокая, не та, что показывают людям. Боль за всё: за отца, за корону, за меня, за сейчас — когда мы оба выбрали быть чужими друг другу.

Пропускаю эти чувства сквозь себя, очищаю, растворяю внутри этот жар, превращая его во что-то иное — спокойное, чистое. Тянусь к его губам, ловлю дыхание, возвращаю этот прохладный поток обратно через поцелуй, через тесное слияние, позволяю ему почувствовать собственную силу. Его губы ловят мои, он вдыхает этот прохладный, чистый вкус, дрожит, словно растворяется в этом поцелуе, цепляется за мой холод, за ту чистоту, что я вернула ему вместо невыносимой жажды и боли.

Он отпускает меня только тогда, когда дыхание срывается с губ, когда больше не остаётся ничего, кроме дрожи под кожей.

— Беги, Селина, — выдыхает хрипло. — Беги и не возвращайся.

Его рука отпускает мою. Я делаю шаг назад — больше не оборачиваюсь. За спиной только ночь, мокрая трава под ногами, а в груди — эхо его голоса: Я ещё не готов носить твоё имя как боль.

Глава 37

Встречать своих — странно, когда ты больше месяца провела на чужой земле. Люди наверное, бросились бы друг другу в объятия, радовались бы самой мысли: «ты жив, ты вернулся, ты нужен». Говорят, есть у них это чувство — скучать, ждать. Мне оно незнакомо. С эридами всё иначе.

Лаэр встретил меня с привычной ироничной ухмылкой: губы чуть в сторону, взгляд цепкий, скользящий по свежим синякам на моих руках.

— В этот раз ты вляпалась куда глубже, чем обычно. Если решила собрать коллекцию шрамов, могла бы предупредить, я бы приготовил новые мази. Хотя, судя по твоему виду, ты и без меня справляешься… или тебя теперь лечат человеческими способами?

Эсса, с её тяжелым шагом и прямым взглядом, вовсе не «скучала». Её вечно раздражал мой способ возвращаться с охоты не той тропой, которой я уходила. В её глазах я уже умирала трижды: сначала, когда попала в ловушку людей, потом, по слухам, рухнула с башни, и наконец — когда она встретила нас в лесу, она была уверена, что Каин и Теоден не оставят меня живых.

— Ну и кто из нас теперь чемпион по выживанию? И найди мне того мужчину, который тогда у меня лук отобрал, я ему пару слов должна. А ещё… — она щурилась, вспоминая, — его чувства были очень сытными, Селина, но мне кажется, его особенно заводило, когда я держала его за шею. Может, надо повторить? — усмехалась, будто ничего важнее в её мире и не было.

Наставник Орвин встретил меня строго.

— Ты угодила в ловушку, Селина, — голос хрипел, как всегда, когда он говорил про дисциплину. — Не отбилась, не выбралась. Если хочешь жить дальше, не допускай такого снова.

Ривен на удивление был единственным, кого я действительно хотела видеть. Он не делал вид, что всё в порядке, не спрашивал, как я держалась в темнице. Просто был рядом, просто кивал, с какой-то своей тихой поддержкой. Он был по-настоящему удивлён тем, что принц Веларрона сдержал слово и отпустил нас.

Когда мы вышли за пределы замка посреди ночи, ещё не веря до конца, что нас действительно отпустили, Ривен шёл чуть впереди и, будто мимоходом, бросил:

— Ты знала, что тот парень, друг принца… кажется, Теоден? Он приходил ко мне, когда я ещё был под надзором в охотничьем доме. Спрашивал, как можно было бы незаметно подкормить тебя имфирионом, чтобы ты не умерла от голода.

Оказалось, тот лекарь, что сделал мне укол — ввёл имфирион, взятый из Ривена. И я вдруг поняла всю простую, почти жёсткую точность этого хода. Каин приказал бросить меня в темницу и на самом деле не проговаривал меня, а спасал. Оставил лазейку. Не отправил на площадь — не дал сделать из меня очередное зрелище. Всё это время, пока все думали, что я умираю от голода, он держал за мной право на другой финал. Свой.

Я стою чуть в стороне от остальных, слушаю их голоса, вижу, как Эсса перебрасывает ремень через плечо, как Лаэр хмурит лоб, рассматривая зажившие шрамы на моей руке и щеке, как Орвин снова отворачивается к оружейной стене. Всё кажется правильным — привычные роли, устоявшиеся слова. Но внутри что-то не на месте, непонятное, как если бы кость срослась неправильно.

Почему? Почему от этой мысли — от его поступка, от этой неуклюжей заботы у меня вдруг начинают дрожать руки? Не от голода и не от страха. А от того, что он мог, по-настоящему мог сделать это со мной: казнить, стереть, вычеркнуть. Но вместо этого Каин выбрал путь, где я выжила, потому что он так решил.

Воздух застревает в горле, как будто я только сейчас учусь дышать заново и не могу сделать этот вдох легко. Я не благодарна. Я не злюсь. Я просто не понимаю, почему этот поступок болит в груди больше, чем все мои шрамы.

* * *

Обитель Луциора встречает меня гулкой пустотой. Стены кажутся ещё выше и шире, чем раньше, а сквозь большое окно льётся утренний свет, который режет тени на полу. В самом центре стоит круглый стол, за которым не раз решали, кто будет жить, кого бросят в озеро, а кому дадут место в Книге Памяти.

Я иду по залу, мои шаги звучат глухо и непривычно громко. Дверь на балкон открыта, в помещении гуляет сквозняк, он играет плащом Каина, который всё ещё на моих плечах, будто выталкивает меня из этого места, но я не тороплюсь уходить.

Эзар стоит у окна, не двигается, не смотрит в мою сторону. Он держит голову ровно, ладони крепко сцеплены за спиной. Видно, что он полностью спокоен, всё под контролем, никакого напряжения, ни одного лишнего жеста.

— Ты быстро вернулась к жизни, Селина, — произносит он не оборачиваясь, голос