Балтика есть море закрытое, волна тут короткая и невысокая. А как выйдем в Северное, там будет иначе, и вас может прихватить снова.

— Да как же так… — он сник.

— Погодите унывать. Прихватит слабее и ненадолго, потому что привычка уже наработана, и она никуда не денется. Просто не пугайтесь, когда качнёт по-новому.

Матюшкин подумал и кивнул.

— Благодарствую, что не соврали.

Я походил ещё и постоял у борта.

Нынче восьмой день, и все веселы, я это видел кругом. Люди отдыхают, играют и поют, и всё это оттого, что плавание для них ещё внове.

А впереди два года.

Через месяц эти же самые люди будут знать друг про друга всё, и я вместе с ними. Кто как храпит, кто как ест, у кого какая привычка и кто чего сказал в июле. И вот тогда начнётся то, чего в лекарских книгах нет.

Драки от тесноты. Тоска. Люди, которые перестанут разговаривать.

Я стоял и думал, что от этого у меня нет ни одного средства.

* * *

Третьего сентября с рассвета стало людно.

Мы вошли в Зунд, и я впервые в жизни увидел, что такое тесная вода.

Берега встали с обеих сторон от нас: слева датский и справа шведский, и оба близко, так что видно домики, поля и мельницы. Вода между ними лежала гладкая и полная парусов.

Я насчитал за четверть часа восемнадцать судов.

Купцы шли и туда, и обратно, расходились в двух кабельтовых, и всё это в одном проливе, ширина которого, по словам Литке, мили две с половиной.

Шлюп наш убавил парусов и пошёл осторожно.

— Лоцмана ждём, — сказал мне Прошка, глазевший на всё это разинув рот.

Ждали недолго.

От датского берега отвалила лодка и пошла к нам наперерез, и на ней сидели двое на вёслах и один на корме.

— Вон он.

Лодка подошла к нашему борту, спустили штормтрап, и человек с кормы полез наверх.

Он поднялся на палубу, снял шляпу и поклонился офицерам, и я в первый раз в этой жизни увидел вблизи иностранца. Если не считать немцев, которых в Российской империи — пруд пруди.

Немолодой, лет пятидесяти, с обветренным красным лицом и седыми бакенбардами. Синий кафтан и добротные сапоги. Он огляделся по палубе быстро и цепко, как оглядывают то, что видели тысячу раз.

Головнин вышел к нему сам.

Заговорили они по-английски, и я, к своему удивлению, разобрал отдельные слова, потому что в прошлой жизни читал на этом языке статьи и кое-что помнил. Лоцман вставлял немецкие слова, и это тоже было слышно.

Он говорил про ветер и про мели и показывал рукой вперёд, а Головнин слушал и кивал.

А потом лоцман сказал что-то ещё.

Сказал он это уже другим тоном, тише и не про мели, и я не разобрал ни слова.

Зато я разобрал другое.

Головнин перестал кивать.

Он выпрямился, и лицо у него стало то самое, экзаменаторское, каким он глядел на меня в июле. Он что-то переспросил коротко. Лоцман ответил и развёл руками.

Капитан постоял, глядя на воду.

Потом обернулся и сказал вахтенному офицеру одну фразу, и по палубе побежали.

— Господ офицеров ко мне. И штаб-лекаря.

Новицкий, стоявший в десяти шагах от меня, удивлённо поднял голову.

— Меня-то зачем?

Он пошёл к трапу, а я остался стоять у борта.

Вокруг меня было солнце, шведский берег с мельницами и восемнадцать чужих парусов на гладкой воде.

И мне до зуда захотелось узнать, что сказал этот датчанин.

Глава 24

На совет меня не позвали.

Оно и понятно. Капитан собрал господ офицеров и штаб-лекаря, а подлекарь Вершинин есть человек, при котором ничего не решают. Так что я стоял на палубе вместе со всеми и глядел на закрытую дверь.

Стояли мы уже на якоре, на Копенгагенском рейде, с раннего утра.

Рядом переминался Прошка.

— Вашбродь, а чего это они?

— Не знаю.

— А чего лекаря-то позвали?

Я и сам задавал себе этот вопрос.

Ежели бы дело было в мелях или в датских порядках, штаб-лекарь на совете не понадобился бы вовсе. Его зовут тогда, когда речь про людей.

Новицкий вышел через полчаса и пошёл прямо к трапу, не глядя по сторонам. Я двинулся за ним.

В лазарете он сел на сундук и молчал, потирая переносицу, а я ждал.

— Оспенная материя, — сказал он наконец. — Нам её велено довезти до колоний.

— Куда?

— На Кадьяк и на Уналашку, а сверх того на Камчатку. Материю и наставление о прививании, — он поглядел на меня. — Это в инструкции, Вершинин. Отдельным пунктом, наравне с ревизией. Капитан нынче про то и говорил.

Я сел напротив.

Про это я не знал ничего, и в той книге, которую я изучал в прошлой жизни, про это, кажется, не было ни строчки. А между тем вещь была громадная.

Оспа для алеута и для камчадала не то, что для нас. У нас она ходит из века в век, и всякий второй переболел ею ребёнком, и потому она берёт своё понемногу, каждый год. А там её не бывало. И у нас она берёт одного из семи, потому что болеют дети. А там она берёт половину селения разом и берёт взрослых, промышленников, кормильцев.

— А материя где? — спросил я.

— Вот про это и был разговор.

Новицкий развёл руками.

— В Кронштадте её не дали. Обещали и не дали, а ждать капитан не стал, потому что пора было уже выходить. И теперь выходит, что взять её надобно здесь.

— В Копенгагене.

— В Копенгагене. Датчане прививают лет пятнадцать, а по закону семь, и материя у них есть всегда, — сказал он. — Стоим двое суток. Пятого числа с рассветом капитан поднимает якорь и ждать никого не станет.

Двое суток. Те самые двое, которые мы потеряли на переходе и которые потеряли, вероятно, из-за моего вмешательства в историю. Я это уже посчитал и считать заново не хотел.

— Есть ещё одно, — сказал Новицкий. — На рейде, мачты через четыре от нас, стоит бременский бриг. Пришёл третьего дня, и у него на борту оспа. Двое лежат, один помер.

— Датчане знают?

— Знают. Оттого он и стоит на отшибе, и к берегу его не пускают, — штаб-лекарь вздохнул. — В городе-то у них тихо, у них прививают по закону, и оспе там взяться негде. А вот на кораблях она ходит, и ходит постоянно, потому что матросов никто не спрашивает: привит он или нет.

Оспа в этом веке есть