Новицкий обернулся.

— Ну?

— Мы берём стёкла на всякий случай. А сверх того прививаем нынче же двоих, от живой материи, прямо тут, у него.

— Зачем двоих?

— Затем, что у одного может не приняться, — я говорил быстро, потому что боялся, что он не согласится. — Двое пойдут первыми. Через восемь дней у них вызреют пузырьки, и от них я привью остальных пятнадцать. Это будет уже в море, за Данией.

Штаб-лекарь молчал.

— А ежели не примется ни у одного? — наконец просил он.

— Тогда у нас останутся стёкла. И тогда мы попробуем ими, и, может, они ещё живы будут.

Новицкий поглядел на Расмуссена, потом на меня.

— Толково, — сказал он.

— И вот что ещё, ваше благородие. Пятнадцатью она не кончится.

— Как не кончится?

— А так, что на Кадьяке она должна быть живая, — сказал я. — Стало быть, цепь идти должна всю дорогу. Каждые восемь дней человек, до самой Америки, без единого разрыва. Порвётся один раз, и взять её будет негде до конца плавания.

Новицкий поглядел на меня очень внимательно.

— Вы соображаете, что просите?

— Соображаю.

— Не соображаете, — сказал он тихо. — Вы просите распоряжаться здоровой командой десять месяцев подряд. Это не лазарет, Вершинин. Это приказ по кораблю, и не мне его подписывать.

— Стало быть, надобно к капитану.

— Стало быть, надобно, — он помолчал. — Только не нынче. Нынче берём материю и колем двоих. А про цепь вашу я подумаю до Портсмута.

Я согласился, потому что до Портсмута была ещё неделя, а перед капитаном мне надо было явиться с ведомостью, а не со словами.

* * *

Двоих привили в тот же час, у датчанина, от материи, взятой при нас из пузырька на плече у четырёхлетнего мальчика.

Мальчик этот был из бедного дома по соседству, привитый восемь дней назад, и его привели нарочно. Глядел он на нас с любопытством и не боялся вовсе, а мать его стояла в дверях и объясняла ему что-то по-датски.

Материи он дал сколько нужно и получил за это медовый пряник.

А привили мы Врангеля и меня.

Я собирался предложить кого-нибудь из команды, но решили мы так.

Непривитых на берег не пустили, и это было моё же решение. У Расмуссена прививать надо было при живом источнике, а источник тут, в Копенгагене. И мы с бароном оба привиты в детстве, а повторная прививка вреда не делает и берётся у иных заново.

— А ежели у нас не примется? — спросил Врангель, разглядывая свою руку.

— Тогда мы с вами просто здоровы, а материю возьмём со стекла.

— И это всё?

— Всё.

Барон засмеялся.

— Знаете, Андрей Ильич, я думал, будет страшнее.

Было ещё одно, о чём я барону не сказал.

У привитого прививка идёт не так, как у чистого. Она вскакивает раньше, сохнет быстрее и пузыря даёт мало, а бывает, что не даёт совсем. Я это знал и всё равно колол нас двоих, потому что чистых на берег не пустили моим же приказом.

Стало быть, у меня в запасе восемь дней и две руки, на которых может не вырасти ничего.

На прощание Расмуссен сказал длинную фразу, и Врангель перевёл её мне не сразу.

— Он говорит… — мичман нахмурился. — Он говорит, что коллеге из России желает довезти, и что если довезёте, напишите ему.

— Как напишем? Мы через два года будем.

— Он говорит, он подождёт.

Я поглядел на этого немолодого датчанина среди его бумаг и подумал, что вот, стало быть, оно как.

Второй месяц я живу в этом веке и второй месяц объясняю всем подряд то, что для меня очевидно, а для них ересь. Спорю с фельдшером, уговариваю баталёра, подбираю слова для боцмана.

А тут я полчаса разговаривал с человеком, которому ничего не надо объяснять.

* * *

Строил я их четвёртого, после полудня, когда последние партии вернулись с берега.

Семнадцать человек выстроили на палубе, и лица у них были такие, с какими идут не к лекарю, а к палачу.

— Не пойду, — сказал первый же.

Я поглядел. Матрос второй статьи, лет двадцати пяти, здоровенный.

— Нынче никто никуда не идёт. Нынче я вас гляжу и пишу. Колоть буду на восьмой день, считая с нынешнего, и хочу, чтоб вы про то знали заранее, а не с утра.

— Дык вы мне оспу втереть хотите, — сказал он. — Я здоровый. С чего мне оспу-то?

И вот тут вся моя учёность оказалась ни к чему.

Объяснять этому человеку про коровью оспу и про то, что, переболев ею, он не заболеет настоящей, было всё равно что объяснять про бактерии. Слов таких он не знает, и верить мне у него нет никакой причины.

Стало быть, заходить надо было с другой стороны.

Я снял сюртук и закатал рукав рубахи до плеча.

— Гляди сюда.

Семнадцать человек вытянули шеи.

На левом плече у меня сидел тот самый рубчик, круглый и вдавленный, величиной с мелкую монету, с точками по краю.

— Видишь?

— Вижу.

— Это оспенная отметина. Мне её поставили, когда я был мальчишкой, — я повернул руку, чтобы видели все. — Мне её втёрли ровно так же, как я нынче собираюсь втереть тебе. И я жив, стою перед тобой, и лицо у меня чистое.

Матрос смотрел на моё плечо.

— Ваше?

— Моё. И вот у их благородия такое же, — я кивнул на Врангеля, который стоял тут же и уже закатывал рукав на другой руке. — И у боцмана вашего есть, спросите.

— И у меня, — сказал Евдокимов.

— И у меня, — прибавил Прошка неожиданно.

По строю пошло движение. Люди стали заворачивать рукава и разглядывать друг друга, и я услышал, как кто-то сказал: «И правда, вон у Кузьмы».

— Их сто тринадцать человек с отметиной, и они все живы. А оспой болеют те, у кого её нет. Вы, — сказал я.

Матрос помолчал.

— Ну, коли так, — сказал он и стал закатывать рукав.

Дальше пошло быстро.

Прививать было ещё нечем. Мои с бароном руки покуда чисты, и раньше чем через неделю на них ничего не будет. А стёкла я решил приберечь на крайний случай.

Так что нынче я не прививал. Я объяснял и назначал.

Семнадцать человек я осмотрел поимённо, каждого записал в отдельный лист и каждому сказал одно и то же.

— На восьмой день приходишь ко мне. Не на седьмой и не на десятый. На восьмой. Придёшь позже — материя перезреет, придёшь раньше — не поспеет.

— А ежели забуду?

— Я не забуду.

И самое