Я киваю. Приятно слышать эти слова, хотя я до сих пор не знаю, как правильно сказать маме, что мне нужно. Я и сама не до конца понимаю. Мама прижимает меня к себе и целует в макушку. От неё пахнет её любимым лавандовым лосьоном.

– Спасибо, мам, – говорю я.

Она спускается вниз, а я возвращаюсь к перестановке. Кладу оставшиеся вещи на прежнее место в шкафу, а книги на полку, и вот наконец там, где раньше стояла моя кровать, остаётся пустое место. Почему-то мне не хочется заходить в этот угол, как будто, если я это сделаю, меня засосёт в пол. Но нельзя, чтобы это место пустовало. Нужно его чем-нибудь прикрыть.

Жаль, что я не могу украсить его подсолнухами.

Всего на секунду я крепко зажмуриваю глаза, пытаясь ощутить этот жёлтый свет и тепло на своей коже, эту тёмную землю под ногами, но когда я снова открываю глаза и заглядываю в соседние комнаты, ни из душевой кабины, ни из-за двери моей спальни, ни из шкафа – ниоткуда не исходит это свечение.

Тогда я выхожу в коридор. В нише между моей комнатой и ванной я замечаю журнальный столик, на котором раньше стояли часы, пока не сломались. Я беру столик, приношу его в свою комнату и ставлю в пустой угол. Затем нахожу бабушкину книгу стихов, тот экземпляр «Подлеска», который она подписала для меня, и бережно кладу на стол, а рядом ставлю свою банку с монетками и семена, которые принесла из сада.

Это самое надёжное, что у меня есть. Самая прочная защита и крепость, какие я могу создать.

Вот теперь посмотрим, что скажет Творец Страха.

Важные вопросы

В следующий раз, когда я вхожу в вестибюль «Олимпа» и направляюсь по коридору к бабушкиной спальне, я разрываюсь между двумя желаниями: идти не торопясь, с широко распахнутыми глазами, высматривая Глэдис или кого-то ещё, кто сейчас может стать одной из жертв с отнятой душой и пустыми глазами, и, с другой стороны, помчаться в бабушкину комнату, закрыв лицо руками, как шорами для лошадей, чтобы ничего вокруг не видеть. В конце концов я замедляю шаг, но не замечаю ничего необычного. Может быть, у Глэдис сегодня выходной.

Я снова мечтаю о какой-нибудь волшебной пилюле, которая могла бы вылечить души от пустоты. Но я знаю, что это вряд ли остановит Творца Страха. Он бы всё равно возвращался, и возвращался, и возвращался. К тому же я знаю, что видела. Не думаю, что найдётся способ вылечить эти пустые глаза, не прибегая к тропинке между деревьями, не углубляясь в лесную чащу, без стука в дверь дома, где живёт Творец Страха.

Ничего нельзя исправить, пока кто-нибудь (может быть, я?) не сразится с ним один на один.

Даже когда я спокойна, я всё равно иногда чувствую, как яблочное зёрнышко слегка теребит мои внутренности, словно пытается выбраться наружу и вернуться к своему создателю в его ненасытный дом. Но я всего лишь одиннадцатилетняя девочка, а он – Творец Страха. Как будто Красная Шапочка встретилась лицом к лицу с Большим Злым Волком, и тот её проглотил.

Но только на этот раз рядом нет доброго дровосека, который придёт на помощь.

Всё это время мне встречались лишь незнакомцы с пустыми глазами, но с каждым днём я понимаю, что Творец Страха всё ближе. Я чувствую, как семя страха прорастает во мне, как будто мои переживания и ночные кошмары – это удобрение для него, и оно растёт, как опухоль. И чем больше растёт семя страха, тем труднее остановить рост его корней, и дом Творца Страха тоже становится всё больше и больше.

Я всё представляю, как смотрю на кого-то, кого я знаю, на кого-то, кого люблю, и наблюдаю за превращением. Я представляю, как моя мама опускает книгу, её лицо становится бледнее чистого листа бумаги. Я представляю, как спрашиваю своего папу о его любимом цветке, и он поворачивается ко мне с широкой улыбкой и ничего не выражающим взглядом.

Я подхожу к бабушкиной двери, и мне в голову приходит неожиданная мысль. Мне становится радостно от того, что Аруш, скорее всего, тоже будет здесь. Я пока не готова показать ему свои стихи, но с ним легко, и я не чувствую, как семена страха пускают новые ростки, когда я пытаюсь с ним заговорить. Типичная Пенни забеспокоилась бы о том, что придётся разговаривать с кем-то незнакомым, или расстроилась бы из-за того, что кто-то ещё пришёл к бабушке в гости. Но не сейчас. Не рядом с Арушем.

Когда я подхожу к комнате, дверь открыта, и он там. Я вхожу внутрь уже не так робко, как в прошлый раз.

– О, моя дорогая Пенни! – произносит бабушка. Она снова сидит в своём кресле, а Аруш – за столом напротив неё что-то показывает ей в раскрытой книге.

– Заходи, заходи, Аруш мне сейчас рассказывал про золотую спираль.

– Я узнал о ней вчера, когда занимался дома с репетитором, – говорит он. – Это что-то среднее между математикой и живописью.

Я сажусь к Арушу за стол, и он показывает мне фотографии раковин моллюсков, штормовых систем и цветочных лепестков, а затем показывает математическое уравнение, которое их объединяет. Всё так красиво, чётко и аккуратно. Вот если бы и в жизни всё было таким же ясным и правильным! Как бы мне хотелось, чтобы мой мозг и мысли были золотыми спиралями, а не тем, на что они похожи на самом деле, – каракулями, неряшливыми граффити и запутанной пряжей.

Бабушка берёт с полки книгу и поудобнее устраивается в кресле, пока мы с Арушем делаем домашнее задание. На его круглых щеках появляются ямочки, которые становятся глубже, когда он изо всех сил старается сосредоточиться. Я уже не тревожусь, когда мы спокойно работаем в паре. Я не испытываю такого сильного напряжения, когда приходится думать о разговоре и подбирать правильные, умные слова, может быть, потому что я знаю, что, если надо, у Аруша не возникнет проблем с общением. Он говорит так свободно, и на его открытом лице не видно ни капли смущения или осуждения по поводу того, что я говорю.

Немного погодя он похлопывает меня по руке и кивает в сторону кресла. Бабушка дремлет, держа на коленях раскрытый сборник стихов. Аруш улыбается, и я вместе с ним.

– Жаль, что я не могу спать так же спокойно, – шепчу я.

– Ты плохо спишь? – Аруш пытается понизить голос.

– Э-эм… – нерешительно произношу я. Я смотрю в его открытые, тёплые глаза и на морщинку на нахмуренном лбу. – Мне просто… иногда мне снятся кошмары.

– А, понимаю, – кивает Аруш. – У моего брата тоже бывают кошмары. Почти каждую ночь просыпается с воплями. Не очень весело, знаешь ли. В следующий раз я принесу тебе немного чая, который мама заваривает для нас, когда мы не можем уснуть.

Не думаю, что чашка чая поможет справиться с Творцом Страха, но сейчас я готова на всё. И от осознания того, что Аруш хочет мне помочь, я больше не чувствую себя одинокой.

– Спасибо, – говорю я.

Мне так приятно беседовать с кем-то, что я набираюсь смелости и, несмотря на тяжесть в груди, задаю очень непривычный вопрос:

– Есть что-то, чего ты боишься больше всего на свете?

От этих слов у меня мурашки бегут по спине, будто во мне расцветает чувство вины из-за того, что я нарушила какой-то закон, переступила запретную черту. Но Аруш только откладывает карандаш в сторону и задумчиво прищуривается.

– Интересный вопрос, – говорит он и делает глубокий вдох. На мгновение мне кажется, что он собирается уйти от ответа и что-то скрывает. Но он мельком смотрит на меня, выдыхает и доверительным тоном продолжает: – В прошлом году врачи думали, что, скорее всего, у моей мамы рак. К счастью, они выяснили, что опухоль оказалась доброкачественной. Но до того как мы узнали, что с мамой всё будет в порядке, для меня эта новость была самой страшной в жизни.

Бабушка всё так же мирно спит в своём кресле.

– Ого, – отвечаю я. – Да, это в самом деле страшно…

– Вот почему я хочу стать врачом. Я просто обязан. Если она когда-нибудь опять заболеет…

Я киваю. Я знаю, о каком страхе он говорит – таком, из-за которого всё, что тебя окружает: каждое дерево, облако или дом, – кажется ненастоящим и совершенно неважным по сравнению с происходящим ужасом. Например, по сравнению с тем, что у кого-то из близких слабеет сердце.

На секунду я начинаю волноваться, что Аруш задаст мне тот же вопрос, но я