А по центру помещения, на круглом помосте, освещённая множеством невидимых прожекторов, танцевала ещё одна девушка. Её танец откровенностью мог посоперничать только с нарядом… которого почти и не было. Бельский на мгновение отвёл взгляд, но заметил улыбку на лице Корецкой, и снова взял себя в руки.

Не хотелось показать себя ханжой. В портовых кабаках Неаполя и Портсмута он видал и не такое. Но здесь — здесь было иначе. Ни грубости, ни матросни, ни пьяного угара — ничего естественного для человеческой сущности, которая вышла наружу после длительного воздержания. Здесь всё было дорого, тихо и, главное, очевидно узаконено. А значит — ещё более порочно. Как будто блуд стал развлечением для избранных, которые не обязаны отчитываться ни перед кем: даже перед собой и Богом.

Корецкая пошла через зал — прямо, уверенно, как хозяйка. Ей уступали дорогу, иногда даже кивали. Один из мужчин — пожилой, с седыми висками, но озорными глазами, — приподнял бокал в приветствии. Корецкая ответила коротким движением головы и села за стол в нескольких шагах дальше.

Бельский подождал, когда она устроится, и присел напротив. Диван, на котором устроилась женщина, позволял быть и рядом, но это было бы уже верхом наглости. Тем более здесь, среди этих людей.

Корецкая тем временем нащупала в кошельке на шнурке через плечо какую-то странную штуку с мундштуком, как у турецких кальянов. И да, чуть помедлив, сунула его в рот и вдохнула в себя воздух через штуку. Выпустила обратно… нет, не дым, а водянистый пар с явным ароматом никотина и почему-то лаванды.

— Зачем мы здесь? — спросил он, неодобрительно глядя на курящую Корецкую.

— Не нравится? — она обвела зал взглядом.

— Кто я, чтобы оценивать? — Он пожал плечами. — Но если изволите честности, то да. Не нравится.

Корецкая пустила ещё одну струйку туманного дыма.

— У меня в работе дело, — сказала она, и Бельский понял, что вот оно — то самое главное под слоем напускного и неприличного. — Трудное. Фигурант — очень крупная персона. Генерал-лейтенант юстиции.

Бельский чуть запнулся. Свести вместе «генерал» и «лейтенант» было странно, будто на погоне у генерала вдруг оказалась лейтенантская звёздочка. Он честно признался в своей растерянности.

— Второй генеральский чин, — объяснила Корецкая.

— Ах, вот оно что. Третий класс, — он воздал очи горе, — почти полный генерал. В самом деле высоко.

— Вот-вот, — Корецкая снова выдохнула дым. — Я не могу ему ничего предъявить официально. Связи, генеральский иммунитет, репутация в нужных кругах, вы понимаете.

Бельский кивнул. Он понимал. Наверное, впервые с момента, как вылез из-под завала — понимал очень хорошо. Её язык, чужой и резкий, теперь воспринимался им куда ближе. Корецкая говорила о том, что за два века почти не изменилось — о людях.

— Он подонок, — неожиданно припечатала она. — Доказательства есть.

— Что он подонок?

— Что он преступник, — она усмехнулась. — Но первого это не отменяет. И этим фруктом, увы, некому заняться.

— У вас не хватает людей? — догадался Бельский.

— Людей у меня хватает. — Корецкая хмыкнула. — Полномочий тоже. Но если я им займусь, то мне сломают карьеру раньше, чем я сломаю его.

Бельский медленно кивнул. Да, два века ничего не изменили. Может быть, даже усугубили.

— Зачем вам я? — спросил он.

— Мне нужен тот, кто видит людей, когда я приставляю им нож к горлу. Мягкий такой ножик, гуттаперчевый. Но — клинок. Понимаете?

— Вам нужен партнер-наблюдатель?

— Просто наблюдатель, — глаза женщины сузились. — Среди моих коллег таких нет. У них у всех… карьеры. Семьи. А вы — человек-призрак. Вас нет. Вы не встроены в систему, вас нечем брать.

У него внутри оборвалось.

Вот оно — его проверили и подтвердили, что Александра Платоновича Бельского в этом мире действительно нет. И самозванцев, им притворяющихся — тоже. Неважно как, но проверили. Значит — если и не поверили полностью, то хотя бы признали, что он хотя бы не врёт.

— Чем я могу быть полезен?

Корецкая выпустила последнюю струйку лавандового дыма и убрала мундштук без кальяна в свой кошель. Подняла взгляд и сказала в глаза Бельскому:

— Сидеть. Молчать. Следить. Потом расскажете всё то, что увидели на роже этого пройдохи. Это вам под силу?

4

Человек по фамилии Штольц приближался с той особой уверенностью, что даруется лишь неограниченной властью. Так ходят сановники, привыкшие, что им уступают дорогу — не из страха, а по чину. Бельский таких навидался: походка размеренная, плечи развёрнуты, подбородок приподнят ровно настолько, чтобы смотреть на окружающих чуть свысока. За этим может прятаться что угодно — от глубокой мудрости до полной пустоты. Одного там нет точно — естественности.

Штольц был ухожен, подтянут, и на свои годы, которых Бельский насчитал около пятидесяти, выглядел преотлично. Выправка не армейская, скорее — кабинетная, чиновничья. Человек высокого ранга, привыкший повелевать.

Рядом — девушка. Тоненькая, почти прозрачная, в лёгком тёмном платье, едва прикрывающем плечи. Голубые глаза. Светлые, чуть в рыжину, волосы. Шестнадцать лет, не больше. Бельский заметил это не по фигуре, а по тому, как она вцепилась в локоть Штольца — так в шторм держатся за поручень, когда палуба уходит из-под ног.

Пара приблизилась. Корецкая поднялась с места. Бельский, помедлив, тоже вытянулся, но без суеты, не во фрунт.

— Олег Германович, — произнесла она голосом лёгким, словно морской бриз, — какая неожиданность. И без охраны?

— Алиса Валерьевна, — Штольц улыбнулся. Улыбка вышла открытой, но глаза оставались холодными, как наледь на воде у причала. — А вас-то сюда какими судьбами? Вы же у нас слывёте аскетом.

— Помогаю другу, — она кивнула на Бельского. — Изучаем нравы высшего общества.

— Ваш друг — учёный? — Штольц приподнял бровь, окинув Бельского беглым, оценочным взглядом. — Не знал, что вы общаетесь с мужами науки.

— Мой друг — личность разносторонняя, — отозвалась Корецкая. — И притом чрезвычайно скромная. Зовут Александр.

Бельский ответил Штольцу коротким кивком. Никаких каблуков, никаких «честь имею». Он понимал свою роль: сейчас он — лишь тень при женщине-офицере, статист, чья задача — наблюдать.

— А мою спутницу зовут Катя, — бросил Штольц. — Катя, поздоровайся.

Бельский не дрогнул, но внутри всё сжалось. Штольц отдал приказ девчонке с той же интонацией, с какой белый плантатор распоряжается рабыней в Вест-Индии. Катя едва слышно пробормотала приветствие, не поднимая глаз. Она была испугана, и страх этот был так велик, что она пыталась стать невидимой. Хуже всего был жест защиты: она не вжимала голову в плечи, она инстинктивно сомкнула бёдра, пытаясь закрыться от мира.

Бельский стиснул зубы. Рука сама собой дёрнулась, ища кортик. Его не было.