Что-то на нём всё тихо, и я не заметил, чтобы команда его покидала. А ведь на таком корабле должно быть не менее полутора сотен людей. Как бы они нам какую-нибудь каверзу не выкинули. Наберите штурмовую команду да обследуйте. Цел фрегат – на буксир, уведём как трофей. Если побит он сильно, то сжечь.

Вскоре Бутаков, не встречая сопротивления, высадился на корабль. Зрелище было ужасающим. Повсюду лежали трупы и умирающие раненые, о которых никто не заботился. В одной из кают нашли офицера, раненного деревянным осколком. Русский матрос пожалел его – в мгновение ока он выдернул обломок из тела, затянул рану. По фрегату ходили, как по дворцу, потому что отделан он был со всей возможной роскошью. Это натолкнуло Бутакова на мысль о том, что турецкая команда, по всей вероятности, уже поживилась по-мародёрски, ограбив своих же офицеров. Он выстроил оставшихся в живых на палубе, расстелил скатерть из капитанской каюты и велел обыскать каждого. И на скатерть буквально посыпались золотые монеты, украшения, драгоценные коробочки для табака, статуэтки – всё, что мародёры успели собрать в немалом количестве.

В бортах фрегата – множество пробоин. Очевидно, что он не перенесёт буксировки в Севастополь. Прибывший Корнилов вместе с Григорием Ивановичем решили корабль уничтожить. Вскоре на нём подняли остатки парусов, на нижней палубе сложили всё, что могло гореть, закрепили руль и отпустили. Ветер дул в сторону берега. И русские моряки, и пленные смотрели вслед красавцу-фрегату, уходившему в последнее своё плавание. Никто тогда не знал, что с этим кораблём и с двумя другими, с которыми должны были поступить так же, уходили навсегда столетия парусного флота – с его битвами, победами и поражениями, героями и предателями, с его открытиями, кругосветными путешествиями. Паруса меняли мир, представление людей о нём… Бутаков смотрел и думал о том, что где-то на севере, в родовом истоке – Костроме, где он бывал только в детстве, фабрики всё ещё беспрерывно ткут парусину. Они пытаются догнать уходящую петровскую эпоху, они помнят, как в костромскую парусину в своё время одевали не только весь английский флот, но и другие морские страны охотно брали, а посему, может быть, повернётся это всё, опять Фортуна улыбнётся… Нет, не обрадует. Пфукнет паром да пронесётся, стуча колёсами…

А тем временем разведчики, осматривавшие корабли, обнаружили на одном, выбросившемся на берег, команду странного состава: в её числе было слишком много офицеров, а среди них – начальник эскадры адмирал Осман-паша. Через переводчика удалось выяснить, что часть команды просто разбежалась, офицеры собрались с нескольких кораблей. Они вместе с сотней матросов сдались в плен. Непонятно было, что делал на этом корабле адмирал, почему он не остался на флагмане. Оказалось, что у него сломана нога, экипаж флагмана, все оставшиеся в живых, разбежался, не забыв, однако, ограбить адмирала. Только защита невольника-египтянина и одного из гардемаринов спасла его от смерти. Поэтому адмирала и перенесли по берегу на другой корабль.

Корнилов выполнил все международные правила пленения высших офицеров: Османа-пашу с трудом, вынужденно доставляя старику мучения, подняли по трапу на борт «Одессы», где его лично встретил русский адмирал с офицерами, разместили в просторной каюте. Пашу осматривал врач, уложил ногу в лубки. Осман-паша вглядывался в окружающие участливые лица, и это сочувствие тронуло его до слёз. Он всё кланялся и прикладывал руку ко лбу и к сердцу…

Синопское сражение закончилось. Ушёл на север только что подоспевший посыльный пароход «Громоносец» вместе с Корниловым, чтобы быстрее доставить весть о блестящей победе Нахимова, русские корабли приводили себя в порядок перед дальним переходом, а в голове Павла Степановича уже рождались строки, которые потом будут записаны вначале в виде приказа на бумаге, а затем – на скрижалях истории:

«Истребление турецкого флота в Синопе эскадрою, состоящею под начальством моим, не может не оставить славной страницы в истории Черноморского флота. Изъявляю душевную мою признательность второму флагману (Новосильскому) как главному моему помощнику и который, идя передовым в своей колонне, так неустрашимо вёл её в бой. Г.г. командирам кораблей и фрегатов за хладнокровное и точное постановление своих судов по данной диспозиции во время сильного артиллерийского огня, равно и за непоколебимую их храбрость в продолжение самого дела, обращаюсь с признательностью к офицерам за неустрашимое и точное исполнение ими своего долга. Благодарю команды, которые дрались, как львы».

Тёмной ночью «Громоносец» достиг Севастополя. Правила насчёт карантина были строгие, и никто без разрешения не мог сойти на берег. Поэтому оттуда была послана шлюпка с посыльным офицером. Нетерпение узнать, что и как там, в Синопе, заставляло матросов грести так, что, казалось, вёсла гнулись и трещали. Когда подошли к «Громоносцу», Корнилов, стоя у борта, приказал немедленно доложить князю Меншикову о том, что одержана славная победа: турецкая эскадра уничтожена полностью! При этом российский флот не потерял ни одного корабля! Наша эскадра в полном составе находится на пути в Севастополь.

Штабс-капитан в шлюпке подпрыгнул, потряс кулаками в восторге и попросил разрешения ненадолго нарушить тишину.

Удивившись необычной просьбе, Корнилов разрешение дал.

И тишина была нарушена! Все гребцы вместе со штабс-капитаном мощными голосами во всю силу прокричали троекратное «Ура!».

Утром показалась эскадра Нахимова. О победе уже знал весь город, поэтому толпы народа собрались у пристани, и пока пароходы заводят корабли в бухту, повсюду гремит «ура!» и в воздух взлетают шапки…

…Два дня спустя где-то под Ставрополем после долгого пути встретились два офицера. За столом в пыльной придорожной корчме они познакомились:

– Князь Барятинский, Виктор Иванович.

– Стригалёв, Пётр Степанович. Откуда и куда, князь?

– Из Севастополя в Тифлис.

– Ого! А я в Севастополь. Правда, не из Тифлиса, берите подальше – из Александрополя. Что нового у вас?

– Под Синопом Нахимов турецкий флот разгромил.

– А у нас под Баш-Кадыкларом генерал Бебутов тоже победу одержал при самом малом меньшинстве. Их было почти вчетверо больше.

– У меня приятель был недавно в ваших краях. Лейтенант Железнов.

– Железнов? Так это же всего пару недель назад было! Мы с ним тогда в переделку попали! Как он, жив-здоров?

– Нет, Пётр Степанович. Погиб он. Буквально у меня на глазах.

– Жаль… Похоронили-то на земле?

– Да.

– Пусть земля ему будет пухом.

– Аминь.

…И они разъехались в разные концы ещё толком и не начавшейся огромной войны…

Сентябрь – октябрь 1854 года

– Господа! А ведь сегодня – уже второй день осени! Золотое время наступает, особенно здесь: и жары уже нет, и всё ещё тепло. Говорят, что здесь бабье лето месяца два длится…

…На это обращение никто не