— Ты не та, кем себя считаешь. Ты же знаешь об этом, Сибилла? Большинство твоих воспоминаний — это выдумки, архитектором которых являюсь я. Мы их тебе вложили. Мы сделали тебя на девяносто процентов другим человеком…

Она слышала металлические удары по полу, задававшие ритм его приближению. Оружие пастуха.

— Я видел воздушный шар на твоей картине. Я видел его и на рисунках Мелиссы. Полагаю, это должно было произвести на тебя странное впечатление, когда ты поняла, что у неё такое же воспоминание, как у тебя. Это сбой в нашей системе. Тысячи воспоминаний, которые мы вам имплантируем, должны быть разными, конечно. Однако этот, как ни странно, блуждал по всем планам существования…

Он приближался.

— Не заставляй меня убивать тебя. Я ещё могу отправить тебя обратно. Мы сотрем всё и начнём с нуля, пока всё не заработает. С Мелиссой у нас не получилось. Но с тобой… Я уверен, что у нас получится. Что мы сможем всё восстановить.

Сибилла, дрожа, стиснула зубы. Он был уже близко. Она подняла руки над головой, готовая нанести удар, когда на плитке появилась тень. Тень внезапно замерла. Этот миг длился целую вечность, прежде чем тень снова увеличилась.

Ствол ружья проскользнул в дверной проем и пробежал взглядом по помещению справа налево. Не хватало одного шага. Всего одного шага, чтобы она разнесла ему череп. Давай же, — взмолилась она, затаив дыхание.

— Где ты прячешься?

Этот голос сумасшедшего. В этот момент порыв ветра заставил что-то заскрипеть над головой. Военный решил продолжить продвижение. Дойдя до занавески в глубине комнаты, он резким движением отдернул её в сторону. Затем он повернулся к лестнице и, держа оружие нацеленным вперед, поднялся по ней.

Как только он скрылся из виду, Сибилла как можно осторожнее опустила кирпич и бросилась в коридор. Едва она переступила порог столовой, как раздался выстрел. Слева от неё разлетелись осколки дерева. Она вскрикнула и бросилась к входной двери. Закрыта. Руки у неё дрожали. Она боролась с замком. Три секунды. Три секунды, которые показались ей часами. Наконец замок поддался. Дождь. Холодный. Резкий.

Пламя озарило ночь. Сибилла потеряла равновесие от силы удара по плечу. Она рухнула в грязь. Когда она попыталась подняться, ствол с силой врезался ей прямо в грудь. Над ней — две мокрые оправы очков. Чёрные глаза. Рот, который медленно растянулся, обнажив хищную гримасу. Всё кончилось. Выстрел эхом разнесся по безбрежным темным просторам.

Была ли она уже мертва? Она приоткрыла веки. Разглядела два мокрых лица. Косматые бороды, глубокие темные круги под глазами. Она вытянула шею. Аллиетт лежал рядом с ней, на месте сердца у него была черная дыра.

— Спокойно, мадам. Это полиция… В доме есть кто-нибудь ещё?

Она не отреагировала, всё ещё находясь в шоке. Один из них направился к овчарне. Второй же прощупал свою ветровку на уровне плеча.

— Думаю, пуля не вошла, пойдём проверим. Обними меня за шею.

Она сделала, как он сказал. Он помог ей подняться и отвёл её обратно в дом. Вадим почувствовал облегчение. Он уже успел подумать, что они не успеют вовремя. Когда они с Виком обнаружили серый универсал, припаркованный метрах в тридцати отсюда, они сразу же встали в ряд и помчались туда. Они действительно узнали ту самую машину, которую сняли на видео в вечер смерти Меропы.

В службу спасения уже сообщили, и она должна была прибыть примерно через двадцать минут. Как можно осторожнее Вадим усадил женщину на стул в кухне, а затем снял с неё куртку и свитшот. Сибилла скривила лицо от боли, но боль была терпимой. Лейтенант не ошибся: хотя кровь и текла, пуля лишь слегка задела её.

— Я сбегаю за салфетками и попробую найти пластыри, пока ждём скорую, — сказал он, выпрямляясь. — Потом мы вас выслушаем, хорошо? Не волнуйтесь, всё в порядке.

Она кивнула, вытерла слёзы, смешавшиеся с дождем, которые всё ещё заливали её щеки. Улыбка Вадима успокаивала её. Когда он прошел в гостиную, он внезапно остановился посреди комнаты, словно у него в голове что-то отключилось. Плюшевая игрушка на журнальном столике. Он схватил её, нахмурив брови.

Внезапно он почувствовал, будто волна мороза обледенела всё его тело, вплоть до кончиков пальцев. Лисичка… Оторванное правое ухо… Он схватил её и вернулся на кухню.

— Откуда у вас это?

Сибилла тут же забрала её.

— Эта игрушка принадлежала моему сыну. Он умер.

— Я… Мне очень жаль. Просто у моего сына, Томаса, был точно такой же лис с отрезанным ухом. Однажды он вернулся от мамы без него, и мы так и не нашли его. Я думаю…

— Что вы сказали? Имя вашего сына. Повторите.

— Томас.

Их взгляды встретились. Стоявший рядом Вик не понимал, что происходит. Почему эти двое застыли, словно окаменелые останки из Помпеи? Только их глаза, наполнявшиеся слезами, свидетельствовали теперь об ослепительной жизни, разгорающейся в них.

Вадим сжал кулак и протянул его к здоровой руке Сибиллы.

— Мой кулак… вы можете… обхватить его и… и сжать?

— Я не понимаю. Что это…?

— Сделайте это, пожалуйста.

Она сжала пальцы вокруг фаланг полицейского. Сжатие было словно тиски. Железный хват альпинистки, которую Вадим узнал бы среди тысячи. Пока нервы посылали ему сигналы боли, он погрузился в самые глубины радужки глаз женщины. Цвет был не тот, но это были именно её глаза. Глаза Элизабет. Теперь он видел только это. Каждое изменение радужной оболочки, округлость зрачков, даже душу, которую он угадывал за ними… Это была она. Это была Лили.

Она была здесь, перед ним, а он был для неё чужим человеком — наверное, потому что они не ограничились тем, что изменили его лицо. Они уничтожили её память. Вик был вынужден опереться на стол. На этот раз он знал: он стал свидетелем невозможного.

Когда Сибилла ослабила хватку, Вадим вытащил кошелек из внутреннего кармана куртки. Дрожа всем телом, он с трудом достал оттуда фотографию и протянул её ей.

— Твой Котик, — прошептал он, переполненный эмоциями.

Сибилла посмотрела на снимок. На глянцевой бумаге был её сын.

Это было слишком, гораздо слишком для неё. На несколько секунд её охватило головокружение. Мир кружился вокруг неё. В тумане мыслей, прежде чем всё погрузилось в темноту, она услышала, как сама произносит:

— Он жив?

И ответ, словно чудо:

— Да, он жив. Наш сын жив…

67