В диссертации можно ещё проверить, переделать, отложить. Тут проверять некогда, тут летать пора, и не мы решаем, когда. — Он чуть помолчал, глядя на лист, а не на Аркадия. — Может, вы и правы. Я не говорю, что нет. Только ни вы, ни я этого сейчас не знаем наверняка — оба по-своему гадаем: у вас расчёт по переносу, у меня план сверху. А с гадания, чьё бы оно ни было, срок не двигают. Двигают с доказанного.

Аркадий слушал и не находил, чем возразить по существу: за словами Лагутина стояла логика человека, которого годами учили беречь график как живое и не верить тревогам, пока их не подопрут печатью и подписью.

— Летает он на прежней машине, — ровно сказал Аркадий. — Я про эту.

— И на этой полетит. Демпфер не трогали, его и трогать незачем.

— В том и дело, что не трогали. Машину тронули, всю кругом переделали, а узел оставили с прежней цифрой. Под него подложили другую ступень и записали, что всё по-старому.

Лагутин посмотрел на него теперь иначе. Не дольше, внимательнее, как смотрят на того, кто не уходит после первого «нет» и не повышает при этом голоса. На столе скрипнул под локтем край папки. За дверью прошли двое, негромко споря о чьей-то сводке, и стихли в конце коридора.

* * *

— Григорий Степанович, в прошлом году потеряли три машины. — Аркадий говорил так же ровно, не поднимая голоса, как и тот, и в этой ровности был его единственный вес. — Все три на продольной раскачке, на той же самой. Тогда тоже думали дотянуть в полёте, не снимая на стенд. Здесь — четвёртая, и разница в конфигурации та же, что разводила частоты тогда. То, что сейчас предлагают дотянуть, уже пробовали. Трижды пробовали, и трижды не дотянули.

Это был его сильный ход, и он знал, что сильный. И как раз под ним не оказалось той опоры, на которую он рассчитывал. Странно было сознавать на ходу, посреди разговора, что самый верный его козырь оборачивается против него же: три потерянные машины доказывали не то, что узел опасен сегодня, а то, что такие случаи умеют находить и закрывать, — и значит, пока этот, четвёртый, не оборвётся и не ляжет в протокол новой комиссии, для графика его попросту нет.

Лагутин не дрогнул, дал договорить и ответил не сразу: слышал он это не раз и не от него одного.

— Те три закрыли, — сказал он по делу, не торопясь, перебирая пальцем край верхней папки. — По каждой докопались, отчего, разобрали комиссией и поправили. Машина была другая, узел другой, доводка другая. Слово «штатный» туда поставили после тех трёх, а не до; его, можно сказать, кровью вписали, и я при том был, не из газет знаю. — Он чуть подался вперёд, опершись локтем на стол. — А вы мне те же три машины несёте как довод за стенд. Так они же за стенд и не говорят. Они говорят, что в тех случаях разобрались и закрыли. Будь у вас отказ на этой машине, на этом узле, другой разговор. А у вас разобранное прошлое и расчёт по переносу.

Аркадий слушал и видел: Лагутин не рисуется. Тех трёх машин он не забыл, и «штатный» держал тем крепче, чем дороже это слово когда-то досталось.

Настоящую цену этой раскачки Аркадий знал не со стенда и не из расчёта — знал твёрже, чем мог за это поручиться. Знал, чем такая уверенность в чужом «штатном» оборачивается на земле, когда люди стоят рядом, и сколько потом ищут причину. Сказать это вслух значило услышать «откуда знаете» — и услышать по делу: доказать он не мог ни строчкой, ни подписью. Цифра у него была, а права на неё не было.

— Я не про вероятность, Григорий Степанович. — Он подбирал слова, обходя то, чего сказать не мог. — Эту раскачку уже видели. И чем она кончается — видели тоже.

— Видели и закрыли, — ровно повторил Лагутин. — Вы мне второй раз про закрытое. А откуда у вас, что на этой машине будет так же? Кроме того, что вам так кажется.

Сказать было нечего. Кроме того, что ему «так кажется», на этом столе у него и правда не лежало ничего.

— Посчитайте не по чутью, — Аркадий зашёл с другого края. — На стенде это несколько суток возни с оснасткой. А сорванный пуск означает потерянную машину, полгода чужой работы и спрос с тех, кто за неё отвечал.

Лагутин от листа не оторвался.

— Если он сорвётся. А что сорвётся, у вас пока одни цифры на бумаге. Под расчёт я серию не остановлю. Не за тем я тут поставлен.

У Аркадия оставалось всё меньше, чем крыть. Цифру свели к догадке, прецедент к закрытому, цену к «если».

— Тогда хотя бы не закрывайте совсем. — Аркадий сделал последний заход, уже не за весь стенд, а за малое, за одну подшитую строку. — Запишите как особое мнение по узлу. Случись что — будет видно, что вопрос ставили вовремя.

Лагутин дослушал и это, не перебивая, и было видно, что он взвешивает предложение всерьёз, как взвешивал всё остальное в разговоре, — не отметает с порога, а примеряет к своему графику и к тому, что за ним стоит.

— Особое мнение я запишу, это ваше право, и бумагу подошью. — Лагутин ответил без тени раздражения. — Только дату оно вам не подвинет ни на день. Подшитое мнение — это для разбора потом, когда уже случилось. А вы хотите, чтобы я двигал срок сейчас, до того. Стенд вам особое мнение не даст.

Аркадий промолчал. Тут крыть было нечем: Лагутин опять был прав по-своему.

Лагутин дал ему домолчать. Потом свёл листок и папку в одну стопку, не резко, по-рабочему, как убирают то, с чем на сегодня кончено. И по тому, как он это сделал, Аркадий понял ответ раньше слов.

— Отвечу прямо, чтобы вы не ходили дважды. — Ладонь легла поверх стопки. — На одной тревоге график до пуска я не ломаю. И не должен. Тревог у меня полный