Полоса демпфера на снятой характеристике должна сойти ниже грани запаса — той, что выводилась переносом к самому краю; ляжет ниже — значит, на раскачке держать нечего, и это уже не предположение, а замер. Назвал цифрой — той, что помнил наизусть ещё с осенних прогонов.

— Ниже грани, — повторил Черток, укладывая это к себе. — Не у грани, а под ней. У грани мне снова скажут «запас», и будут правы. Под ней — уже не скажут.

— А ляжет на самой грани? — Аркадий назвал слабое место собственной затеи, не дожидаясь, пока его назовут за него. — Бывает, что замер не вниз и не вверх, а ровно по черте.

— Тогда вы проиграли, и вторично. По черте — это снова «запас», и Григорий Степанович опять окажется прав, а я разведу руками. Я не обещал подпереть всякий ваш замер. Я сказал — отказ. Принесёте отказ — будет о чём говорить. Принесёте «может быть» — не будет.

— А если снять одну точку? — Аркадий искал, чем уменьшить просьбу. — Не всю характеристику, а тот режим, где полоса садится к грани. Это короче и стенда просит меньше.

— Точки мне довольно, если она ляжет под гранью. — Против малого Черток не возражал. — Только короче она для меня, не для него. Час на стенде или сутки — очередь всё равно его.

— А он не даст. — Аркадий назвал то, что замыкало круг. — Я к нему уже ходил.

На языке вертелось простое: одно слово зама — и стенд нашёлся бы. Аркадий его не выговорил, но Черток, должно быть, прочёл это и без слов.

— Если вы за тем, чтоб я велел ему подвинуться, — нет. В чужой график через голову не лезут, тем более под расчёт, который сам же зовёшь догадкой. Велю сегодня — завтра ко мне придёт он со своим листом, и будет по-своему прав, и эту правоту я знаю не хуже вашей. Срок ему спущен сверху, как мне мой, и торгует он им не для себя — очередь его, и ответ за неё его. Как добыть число, не ломая ему графика, — это уж ваша забота, не моя. А вот добудете…

Договаривать вслух он не стал. Вместо слов взял карандаш и сделал то, ради чего, как понял Аркадий уже после, и стоило подняться на этот этаж. На листе, у крайней цифры запаса — той, что на новой массе сходила к самой грани, — Черток обвёл грифелем тонкое кольцо. Не зачеркнул, не поправил, не подписал; обвёл, как обводят на память то, что велено принести. Подвинул лист обратно через стол.

— Снимете это на стенде, и ляжет ниже грани — несите прямо сюда, мимо очереди и мимо канцелярии. — Он договорил начатое. — Подопру. Рукой, которой её уже не отклонят. Но на число подопру, не на слово и не на то, что вам с чего-то так кажется.

Аркадий взял лист. Карандашное кольцо лежало поверх его собственных цифр, лёгкое, чуть смазанное по краю, и весило оно больше, чем тяжёлая чужая резолюция, что осталась внизу на углу его доски. Там чужая рука легла поперёк его строк и придавила. Здесь обвели одну цифру и оставили её открытой — под условием, которое ещё предстояло выполнить. Он сложил полулист по старому залому, кольцом внутрь, и убрал во внутренний карман, туда же, откуда достал его поутру.

— Понял вас, Борис Евсеевич.

Черток уже придвигал к себе отложенную папку; разговор для него был кончен, а тянуть кончённое он не умел.

— Идите, Ефремов. Число добывайте.

Аркадий поднялся. У двери его догнало ещё одно, негромкое, вслед:

— И вот что. Если добывать — то теперь. Уйдёт машина в сборку под пуск — снимать будет нечего, как ни считай. Числу место до полёта; после ему цена — бумага, и только. Сколько у вас на это дней, считаю не я, а график; и дней этих немного.

Отвечать было нечем, да Черток ответа и не ждал. Он придвинул отложенную папку, взялся за перо и на Аркадия больше не глядел. Аркадий притворил за собой дверь. В приёмной машинка не сбилась с такта, и Нина Яковлевна головы не подняла.

* * *

К доске Аркадий вернулся в полдень. Докладная лежала, как он её оставил, на углу, пометкой вверх: росчерком сверху — «отклонить», под ним число и подпись. Бумага закрыта по всем правилам, и сдвинуть её теперь могла только бумага старше этой. Рядом он положил полулист, что принёс с верхнего этажа, кольцом вверх, и не стал поправлять, как тот лёг. Две бумаги на одном углу доски, почти впритык: на одной чужая рука придавила, на другой чужой карандаш обвёл и оставил открытым.

Чертёжная к этому часу работала вся; у дальнего стола вполголоса спорили о весенних сроках. Семихатов прошёл краем, по своим, и Аркадия не окликнул.

Сдвиг был — первый за всю эту зиму. Наверху впервые не отказали; но и на слово не поверили — привязали к одной обведённой цифре, которую полагалось снять прибором, не вывести пером. И едва он это условное «да» взял в руки, как увидел, куда оно его возвращает. Число снимают на стенде. Стенд он просил в субботу, и стенд держал Лагутин — держал не со зла, по своему плотному графику, а отклонил по форме, и резолюция его лежала сейчас почти вплотную к карандашному кольцу Чертока. И всё равно круг замыкался: рука Чертока была за него только после числа, а к числу вела дверь, которую держал Лагутин.

Стучаться к Лагутину второй раз с тем же листом — пустое: ответит он то же, что в субботу, и опять будет прав. Оставалось либо добыть число в обход его очереди, которой Аркадий не видел, либо принести ему то самое, под чем он обещал подвинуться; а оно-то и снималось на стенде, который Лагутин держал. Круг тем и был замкнут, что одно просило другого, а другое — первого. Где-то в этом кольце была щель, не могло не быть; но из чертёжной, в понедельник пополудни, он её пока не видел.

Аркадий положил ладонь на оба листа