— Линейный. — Аркадий не стал прятать слабину, раз её и так уже нашли внизу. — На краю диапазона может промахнуться, и не всегда в безопасную сторону. Потому и прошу не верить переносу, а проверить его. Снять полосу на этой массе и закрыть вопрос в обе стороны разом.

— А полоса у демпфера отчего ходит за массой. — Черток спросил это вдруг, узко, не отрываясь от листа, будто проверял уже не довод, а самого Аркадия: понимает ли он, что несёт, или повторяет вычитанное. — В двух словах.

— От настройки. — Аркадий ответил, не подбирая. — Демпфер настроен на свой тон. Подвеска бака и масса этот тон сдвигают, а срезает он только в своей полосе. Уехал тон за полосу — срезать стало нечего, демпфер работает вхолостую, а раскачка идёт мимо него, как будто его и нет.

Черток выслушал до точки. Ничего не отметил и не похвалил; только короткая пауза легла после ответа — та, в которую он, видно, переставил Аркадия из тех, кто тревожится, к тем, кто считает. Большего тут ждать не приходилось, да Аркадий и не ждал.

То, что демпфер держит, он знал не из книги. Осенью он сам гонял его на стенде, на прежней сборке, по ночам, и видел на ленте, как раскачка сперва росла зубьями, а с включённым демпфером садилась и шла гладко. К стенду он тогда садился за полночь, когда бокс освобождали под него одного, и гонял прогон за прогоном, пока цифра не переставала плясать от прохода к проходу. Снял он её начисто, в обе стороны, и легла она в осенний отчёт как годная. Вся загвоздка была в том, что отчёт тот писан под ту машину, а к этой его перенесли одной строкой, не переснимая.

Черток не ответил сразу. Он не спорил о сроке, не считал вслух, во что обойдётся снять с очереди чужую машину и кому потом объяснять сорванную неделю, — всё то, чем держал свою сторону Лагутин, он словно отвёл рукой как не своё. Он смотрел в цифры, и за молчанием стояло не «успеем ли», а другое, узкое: где взять число, которым это закрыть.

— Под этот лист подписи я вам не дам. И Григорий Степанович под него не подписал, и был прав. Перенос — покуда ваша догадка, верная или нет; я не знаю, и вы не знаете. А серию под догадку не двигают, чья бы она ни была. Это вы и без меня понимаете, иначе сидели бы не здесь.

То же говорил и Лагутин — и не то же. Лагутин этим запирал дверь и наваливался на неё сроком. Черток просто называл, где она заперта, и пальцем показывал замок.

— Понимаю, — Аркадий держал голос так же ровно. — Я и не прошу подписать догадку. Я прошу подсказать, чем её закрыть, чтобы вышло не гадание.

Черток откинулся на спинку. Прошло несколько секунд, пока он смотрел не на лист и не на Аркадия, а в точку между ними, где у него, должно быть, и складывался ответ.

— А откуда у вас, что на этой машине будет именно так. — Он спросил негромко, и не о том, о чём внизу: Лагутину довольно было знать, замер это или расчёт, а этот шёл в самый корень. — Перенос линейный, сами говорите — может промахнуться. А пишете вы так, будто промаха нет вовсе. Откуда такая твёрдость, если бумага её не держит.

Вот тут под Аркадием и не оказалось дна. Твёрдость была не из расчёта и не со стенда. Он знал, что прежняя цифра здесь обманет, знал это прежде всякого замера и вернее, чем умел доказать хоть строчкой расчёта, хоть подписью. Предъявить это знание было нельзя ни на этом столе, ни на каком другом во всём корпусе: спросят откуда, и спросят по делу, а ответить нечем, кроме того, чего говорить нельзя. На один удар сердца он удержал в себе ту холодную ясность, которой здесь, в светлом утреннем кабинете, и взяться было неоткуда, — и отвёл её прочь, не дав подняться к горлу. Здесь в ход шла бумага, а у него на это была не бумага, а уверенность, которой к делу не подошьёшь.

— Из конфигурации, — он зашёл с того края, что лежал на бумаге, открыто. — Разница в массе и подвеске та же, что и прежде разводила частоты. На прошлой машине такая же разница уводила полосу вниз. Здесь её свели прочерком, как будто узел остался тот же. А он остался прежний под другой ступенью, и в этом вся беда.

— Это снова перенос. — Черток уронил это коротко. — Другими словами.

— Другими, — Аркадий не спорил. — Других у меня пока нет.

Черток помолчал. Несколько секунд он смотрел на Аркадия — тем неподвижным, считывающим взглядом, каким смотрят не на довод, а на самого человека. Зазор между тем, что Ефремов выкладывал, и тем, чего недоговаривал, он примечал и прежде, не однажды, и всякий раз оставлял при себе, не вынимая. Приметил и теперь — и снова доставать не стал; в этом молчании не было ни нетерпения, ни тепла. Ходики коротко отбили час; Черток переждал звон, не меняясь в лице, и опустил карандаш обратно на лист, на ту же строку переноса.

— Я вас про чутьё не спрашиваю, Ефремов. Чутьё у каждого второго в этом корпусе, и под чутьё стенда не дают, и правильно делают. Я спрашиваю про число. Будет у вас отказ на этой машине, на этой ступени, снятый прибором, а не выведенный пером, — это уже не догадка. Это бумага, которой не возразишь и которую не отложишь до понедельника.

Это было не как тогда, в этом же кабинете, когда Черток втолковывал ему доктрину: довод без доказательства ничего не весит. Сейчас он не учил. Он ставил цену, и цена была одна — число по этому узлу, снятое на стенде, а не выведенное пером. Доктрину Аркадий усвоил ещё тогда; теперь с него спрашивали не урок, а замер.

— А что вы назовёте отказом. — Он спросил тут же, делово, как уточняют по существу, прежде чем дать слово. — Не вообще. На этой характеристике — что должно лечь, чтобы я мог сказать: узел не держит.

Аркадий назвал.