Череп парня был широко раскроен, под кровью и тканями виднелся отвратительный проблеск белой кости.

Поджигатель снова был рядом со мной, таща другого солдата, у которого не хватало руки. Культя превратилась в рваную массу, кровь вытекала с каждым ударом сердца. Мы доставили его к медику, который немедленно приступил к работе, чтобы пережать артерию и остановить кровотечение.

— Продолжай двигаться! — Крикнул я, больше себе, чем кому-либо другому.

Еще один солдат, спотыкаясь, подошел к нам, его глазница превратилась в кровавую воронку, лицо — в месиво раздробленных костей.

— Помогите мне, — выдохнул он, протягивая дрожащую руку.

Мы с Пиро подхватили его прежде, чем он упал на пол, и потащили к медсестрам. Его глазница была гребаной катастрофой, и мне пришлось проглотить желчь, подступившую к горлу, когда мы передавали его.

— Шевелись, шевелись, шевелись! — Пиро закричал, и мы снова тронулись в путь.

Мы схватили другого солдата, его рука была искалечена, кости торчали сквозь кожу, как сломанные ветки.

Ни отдыха, ни гребаной пощады. Просто еще один день в аду.

— Пиро, возьми его с другой стороны! — Я скомандовал, и мы подняли его вместе, двигаясь так быстро, как только могли, не уронив.

— Держись там, чувак, — прошептал я, хотя не был уверен, что он меня слышит. — Мы отнесем тебя к доктору.

Мы оттащили парня к Рыжей, который сейчас пытался стабилизировать состояние солдата с обширным ранением в грудь. Чувак едва дышал, кровь пузырилась у него изо рта, когда он пытался закричать. Она боролась за то, чтобы вставить грудную трубку, чтобы уменьшить давление на его легкие.

— Тащите его сюда, — приказала она, не поднимая глаз. — И поставьте капельницу. Нам нужно быстро ввести ему жидкость.

Я кивнул, хотя она не могла меня видеть, и двинулся на помощь. Пол был скользким от крови, из-за чего мне с трудом удавалось удержаться на ногах. Мои ботинки хлюпали при каждом шаге, мне казалось, что я иду по гребаному болоту.

Я схватил пакет для капельницы, мои пальцы скользнули по скользкому от крови пластику, и начал устанавливать его.

Рыжая все еще обрабатывала рану на груди, кровь хлестала повсюду, забрызгивая ее лицо и одежду.

— Держите его, — приказала она. — У него шок.

Я сильно надавил парню на плечи. Он метался, глаза закатывались, кожа была чертовски бледной и липкой. Я чувствовал, как жизнь покидает его.

— Давай, давай! — Рыжая орала, но это было бесполезно. — Не смей, блядь, умирать у меня на глазах.

Ее лицо исказилось, слезы выступили сквозь кровь на лице, когда она сжала его руку.

— Нет, нет, с тобой все будет в порядке, — прошептала она, но даже она знала, что это ложь.

Мы все так делали.

Но она отказалась принять это.

Другая жизнь оборвалась в мгновение ока. Смерти было наплевать, кем ты был и чего заслуживал. Она просто забрала. Холодный, бессердечный ублюдок, каким бы он ни был, он хватал того, кого, блядь, хотел, когда бы, блядь, ни захотел.

Что угодно. Мы вернулись к делу.

Жара была невыносимой, заставляя чувствовать, что каждый чертов вдох проходит сквозь наждачную бумагу. В медицинском отсеке воняло кровью, потом и антисептиками — коктейль, от которого у меня перехватило горло и меня чуть не стошнило.

Мы с Пиро тащили между нами еще одного раненого солдата, его мертвый вес давил на мои и без того ноющие мышцы. Его нога была искалечена, жгут, который мы наложили, едва сдерживал кровотечение. Он заскулил, как побитая собака, его лицо было бледным и перекошенным от боли.

— Держись, чувак. Мы доставим тебя туда, — сказал я, хотя слова казались чертовски бесполезными. Вероятно, он даже не слышал меня.

Пиро, поддерживавший парня с другой стороны, издал горький смешок.

— Можно подумать, эти ублюдки перестали накручивать себя. Господи, Саймон, клянусь, мы сегодня притащили сюда половину гребаного взвода.

У меня не было сил отвечать, мои ребра все еще чертовски болели после того дерьма, о котором я не хотел думать. Мы положили солдата на кровать, осторожно — ну, настолько осторожно, насколько это было возможно двум солдатам, находящимся на грани обморока.

— Харпер!

Крик был едва слышен за воплями раненых, но я сразу узнал его.

Это был он.

Рыжая резко обернулась, и в ту секунду, когда она взглянула на него, все изменилось. Ее лицо побледнело, тело напряглось.

— Х-Харпер...

Он, пошатываясь, прошел через дверной проем, выглядя как чертово привидение, едва способный прохрипеть ее имя, прежде чем рухнуть жалкой кучей на землю.

Теперь он не был таким чертовски самодовольным, не так ли? Ушел тот самоуверенный придурок, который, вероятно, думал, что солнце светит из его задницы. Теперь он выглядел просто слабым, избитым и умоляющим о пощаде.

Кровь пропитала его рубашку, а лицо было бледным как смерть, как будто его пожевал и выплюнул сам ад. Не могу сказать, что меня это расстраивало.

Руки Рыжей замерли на середине движения, ее лицо побледнело, когда она поняла, что произошло.

— Дилан!

Клянусь всем нечестивым, я видел, как изменилось ее лицо. Гребаный Закон Мерфи, конечно, он был бы здесь и все испортил.

Пиро продолжал тащить тела, бормоча проклятия, но мои глаза были прикованы к Рыжей. Я наблюдал, как она бросилась к нему, трясущимися как сумасшедшая руками пытаясь спасти человека, который заслуживал того, чтобы сгнить. Этот сукин сын не заслуживал ее заботы, только не после того, через что он заставил ее пройти.

Но она все равно была здесь и давала это.

Это была ее работа, ее долг. И все же смотреть на это было ничуть не легче.

Ее лицо было в крови и слезах, руки двигались так, словно она пыталась спасти свою собственную жизнь. Я мог видеть неприкрытую решимость в ее глазах, ту, которая могла заставить мужчину почувствовать, что он чего-то стоит.

Это разозлило меня и разбило мое сердце одновременно.

Черт, было трудно сосредоточиться. Я продолжал украдкой бросать взгляды, наблюдая, как она борется за него.