себе роскошь сдаваться. Я должна попытаться, потому что если у меня ничего не получится, то какой, черт возьми, во всем этом смысл?

Я закатил глаза от ее идеализма.

— Иногда нужно расслабиться, — сказал я ей, зная, что это безнадежное дело. — Ты не можешь продолжать нести груз каждого убитого солдата. Это сломает тебя.

Но она просто посмотрела на меня так, словно я говорил на иностранном языке.

— Я лучше буду сломлена, чем ничего не почувствую, — прошептала она, и ее глаза наполнились слезами ярости.

— Ну, может быть, ничего не чувствовать лучше, чем эта постоянная гребаная агония, — выпалил я в ответ, сжав кулаки по бокам.

— Мне нужно было попробовать! — сказала она, сердито вытирая слезы. — Вот кто я такая. Я хочу спасать людей, потому что это правильно.

Я схватил ее за плечи, заставляя посмотреть на меня.

— А как насчет тебя, Рыжая? Кто спасет тебя?

Она оттолкнула меня.

— Меня не нужно спасать, Бродяга, — прерывисто прошептала она. — Мне нужен кто-то, кто поймет меня. И ты никогда этого не делал.

Это задело за живое.

Прямо там, где было больно.

Я в отчаянии всплеснул руками, ее обвинение глубоко меня задело.

— Тогда заставь меня понять, — взмолился я, мой гнев сменился беспокойством. — Объясни мне, почему ты так одержима желанием спасти всех, когда ясно, что это проигранная битва. Я, блядь, не умею читать мысли.

Но вместо того, чтобы объясниться, она просто яростно покачала головой и отвернулась от меня.

Вот и все. Это была искра, которая взорвала пороховую бочку ярости внутри меня. Мое лицо вспыхнуло, сердце забилось, как у кролика на стероидах.

— О нет, ты не будешь снова вешать на меня это дерьмо, — взорвался я, хватая ее за руку и разворачивая лицом к себе. — Ты всегда так поступаешь — напускаешь на себя вид, а потом замолкаешь, когда кто-то обвиняет тебя в твоем дерьме.

Лицо Рыжей раскалилось добела от ярости, когда она выдернула руку.

— Мое дерьмо? Это ты всегда так быстро разочаровываешься в людях!

Ее комплекс мученицы. Этот чертов гребаный комплекс мученицы.

— Отказываешься от людей? — Мой голос сорвался на крик. — Это ты думаешь, что можешь исправить всех и вся!

И что еще хуже, мимо прошел солдат, уставившийся на нас так, словно мы были главным аттракционом в гребаном цирке.

Я бросаю на него взгляд, от которого могла бы содраться краска со стены, и ублюдок понял намек, удирая, как таракан, когда зажегся свет, продолжая свой патруль.

Хороший выбор, приятель.

Мне было все равно, что нас слышит вся база.

Рыжая посмотрела на меня так, словно я сошел с ума, и мы внезапно оказались нос к носу, наши лица были в нескольких дюймах друг от друга. Я чувствовал ее дыхание, и она, черт возьми, наверняка чувствовала мой гнев.

— Ты не представляешь, каково это — потерять того, кого любишь! — крикнула она мне в ответ, с ее губ слетела слюна. — Ты не знаешь, каково это — чувствовать себя ответственным за их смерть! Ты не знаешь, каково это — жить с этим чувством вины каждый день!

— Ты такая гребаная лицемерка! — Я взревел в ответ, мой голос раскатился. — Ты думаешь, ты единственная, кто кого-то потерял? Ты думаешь, ты единственная, кто чувствует себя виноватым?!

Она посмотрела на меня со слезами на глазах.

— Как смеешь ты!

Я знал, что мы оба говорим вещи, о которых потом пожалеем, но в тот момент мне было все равно. Меня тошнило от того, что мисс Паинька читала мне лекции о том, что правильно, а что нет. Надоело слышать, что мне на всех наплевать, хотя это было далеко от правды.

— Ты настолько погрязла в собственной правоте, что не видишь картину в целом! — Я накричал на нее.

— И ты настолько погряз в собственной апатии, что не видишь людей прямо перед собой! — бросила она через плечо и умчалась прочь.

— О, так теперь ты просто собираешься уйти? — Крикнул я ей вслед, снова хватая ее за руку.

Она повернулась ко мне лицом, еще одна слеза скатилась по ее щеке.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал, а? Что я сожалею о том, что пыталась спасти людей? За то, что забочусь об их жизнях?

— Нет, — упрямо сказал я. — Я хочу, чтобы ты признала, что это бесполезно. Что иногда людей уже не спасти.

Она снова попыталась отстраниться, но на этот раз я не отпустил. Я крепко держал ее.

— Ты такой бессердечный! — крикнула она мне.

— А ты такая наивная! — Прошипел я ей на ухо.

Она уставилась на меня, ее грудь вздымалась от рыданий, и я почувствовал, как мой собственный гнев улетучился, оставив только глубокую, щемящую печаль.

— Ты, блядь, убьешь себя, пытаясь спасти всех, — ответил я, мой собственный голос был хриплым и измученным. — И я не могу стоять в стороне и смотреть.

Я стоял там, беспомощный, безнадежный и совершенно, блядь, потерянный.

Мы с Рыжей никак не могли сработаться. Мы были чертовски токсичны вместе. Я был слишком эгоистичен, чтобы справиться с ее бескорыстной натурой. Она всегда ставила других выше себя, а я всегда ставил себя на первое место.

— Тогда не надо, — холодно сказала она, отворачиваясь от меня.

Она тоже это знала. Мы трахались. Принципиально несовместимы.

Это задело меня сильнее, чем любая пуля. Дело было не только в словах; дело было во взгляде, которым она одарила меня. Как будто если бы я не был согласен с этой ее самоубийственной миссией, то мне лучше просто отойти к чертовой матери в сторону.

И, черт возьми, она знала, что я этого не сделаю. В этом-то и была проблема. Я слишком сильно переживал, чтобы просто смотреть, как она сгорает, но что бы я ни говорил, я, черт возьми, не мог потушить в ней этот огонь. Она была полна решимости сжечь себя дотла.

Мы были просто двумя потерянными