отводит взгляд — не обижается. Я отмечаю про себя, что с таким будет просто. Он быстро привыкнет к нашим правилам, не станет задавать лишних вопросов.

Корвен снова выпрямляет спину, смотрит на меня чуть внимательнее.

— Если понадобится ещё — просто скажи, — произносит он без вызова. — Я понял, как это работает.

Ривен качает головой, ухмыляется.

— Вот видишь, Селина, парень-то с характером. Быстро схватывает.

Лаэр усмехается, вытягивает ноги, отклоняется назад, упираясь руками в матрас.

— Знаете, всё не так уж плохо. Не надо больше выходить на охоту, не надо искать тех, кто сильнее боится. Вот тебе человек — бери, когда нужно.

Эсса качает головой, дёргает плечом, будто стряхивает усталость.

— Ага, замечательно, Лаэр. Сегодня тебя кормят, а завтра на передовую отправят. Очень удобно. Хотя тебе проще — ты у нас лекарь, будешь где-нибудь в палатке с бинтами сидеть, раненых лечить, заодно подкормку получишь.

Ривен, не отрываясь от своих кожаных ремней, усмехается коротко:

— А ты на дереве спрячешься с луком и стрелами и будешь сверху считать наши головы.

— Да брось, Ривен. Они тут мне пытались какой-то арбалет всучить — тяжёлый, неудобный, с этими их рычагами. Отказалась, пусть сами таскают свои железки. Мне мой лук и стрелы привычнее — по крайней мере, знаю, в какую сторону полетят.

— А ты, Селина? — Корвен переводит взгляд на меня, облокачиваясь бедром об угол шкафа. — Как тебе такая жизнь? Лучше, чем охотиться или всё-таки… — он не договаривает, но в глазах настоящий интерес, никакой иронии.

— Мне все равно. — я пожимаю плечами. — Главное, чтобы за мной не бегали с цепями и не строили ловушек. Если здесь можно просто делать свою работу и не ждать, что тебя в любой момент сдадут за пару монет, значит, жить можно. А всё остальное… посмотрим.

Пауза повисает короткая. Корвен задумчиво кивает, будто это его устраивает.

— Тоже вариант, — произносит наконец. — Тут пока всё по правилам, а дальше — кто как выстоит.

Замечаю, как в казарме постепенно стихает шум — усталость, предвкушение, неуверенность растекаются по полу вместе с вечерними тенями. Каждый устраивается по-своему: кто-то перематывает ремни, кто-то точит нож, кто-то молча смотрит в потолок.

Я остаюсь на своей койке, рядом Лаэр, чуть поодаль Эсса, Корвен подсаживается ближе, будто уже принял новую роль. Внутри всё спокойно, даже чересчур: тишина — как затишье перед ударом.

В коридоре слышен короткий топот — Варик возвращается, что-то говорит стражникам, голос сдержанный, но строгий. Через секунду дверь открывается, он проходит в казарму, задерживает взгляд на каждом, словно отмечает, кто и как держится.

— Планы меняются. Выдвигаемся, — говорит он. — Первый отряд — до рассвета. Цель — Веларрон. Задача — дестабилизация позиций, сопровождение основных войск.

Он делает паузу, переводит взгляд по очереди на меня, на Лаэра, на Эссу. Даже Ривен на миг поднимает голову.

— И да… — Варик чуть опускает голос, сдвигает брови, будто подбирает слова, — готовьтесь к сопротивлению. Они ждут нас.

Варик задерживается на пороге, будто хочет добавить ещё что-то, но ограничивается коротким кивком.

— Отбой через час. Отдохните, завтра будет трудно.

Он выходит, оставляя за собой тихое напряжение — теперь никто не смотрит в потолок, никто не перетягивает ремни. Все понятно без слов: завтра — война.

Готовьтесь к сопротивлению. Они ждут нас.

Все просто: завтра мы идём на Веларрон. Но для меня за этим приказом стоит другое — чья-то рука, которую я когда-то сжимала в темнице, взгляд, что ловил мою тень даже в самой тёмной ночи.

Каин.

В голове всплывает его лицо, будто даже здесь, тень его взгляда следит за мной. Всё, что было между нами, не уместится ни в один разговор, ни в одну ночь.

Я не знаю, что такое «ждать» человека — но когда думаю о нём, внутри появляется сжатая точка, не боль, не пустота, а что-то тревожное, неумолимое. Не пойму в какой-то момент он стал для меня не только противником, не только тем, кто держит в руках мою жизнь, но и человеком, в котором я увидела нечто большее.

Дальше — только война. Если Эзар прикажет, я буду идти против Каина, потому что так устроен этот порядок: старший решает, младшие слушаются. Может быть, я и правда стану врагом Веларрона. Может, мне придётся снова смотреть ему в глаза — уже не в темнице, а на поле сражения.

Я смотрю на голую стену, чувствую, как в груди появляется странная сдавленность, как будто что-то не даёт сделать вдох до конца. Прокручиваю в голове то, что он сказал в ту ночь — про то, что не готов быть тем, кто носит моё имя как боль. Тогда эти слова казались мне просто проявлением слабости, может — уязвимости.

Но теперь внутри будто что-то вспыхивает резко, до одури.

Каин… Он бы не смог забыть. Он бы вспоминал меня, если бы меня не стало. Ему было бы больно. Не потому что надо, не потому что жалко, а потому что — не всё равно. Я не могу отмахнуться от этой мысли, как от занозы: она царапает изнутри, будто ожог.

А если представить наоборот? Если Каин исчезнет?

Только дотрагиваюсь до этой мысли, и внутри всё скручивается. У меня никогда не было никого, кого я бы… теряла. Не было даже самого понятия, что могу скучать, что может болеть из-за другого. А сейчас — если его не станет… если он не выживет в этой войне…

В горле встаёт комок, я пытаюсь сглотнуть, но он никуда не уходит, будто застрял внутри. Глаза щиплет, как словно ветер бросил в них песок. Не понимаю, что со мной: дыхание сбивается, в груди всё тяжелеет, словно сердце — если бы оно билось, — сейчас бы треснуло пополам.

Переворачиваюсь утыкаюсь лицом в подушку, чтобы никто не увидел, как дрожит дыхание. Я привыкла делать выбор холодно, но теперь впервые не знаю, как смогу идти вперёд, если за линией врага будет он.

В комнате становится ещё тише. Все разбредаются кто куда: кто на койки, кто к двери, кто в угол, чтобы собраться с мыслями. Я остаюсь на месте, не двигаюсь, даю себе время почувствовать эту боль до конца, чтобы потом не было неожиданности.

В ближайший месяц я должна быть сильнее всего, что во мне есть.

Глава 40