class="p1">Корсаков вышел, но едва за ним закрылась дверь, как улыбка сползла с лица Елены, и она подскочила ко мне, словно кошка к валерьянке. Меня резко обдало цветочным запахов ее духов, а тепло ее тела я почувствовал даже сквозь одежду.

— Слушай и не перебивай! — зашептала она прямо мне в лицо, притянув его поближе к своему. — У нас очень мало времени. Ты должен бежать отсюда. Я все организовала!

— Бежать? — я мягко, но уверенно отцепил от себя ее руки. — Зачем?

— А почему бы и нет? Тебе разве есть разница где торчать?

— В том-то и дело, что не особо. Я никуда не пойду. Тем более сегодня на завтрак должны быть оладья с джемом. И тосты. Мои любимые.

Елена отстранилась. Поджала губы. Нахмурилась. Бросила короткий взгляд через плечо. Затем резко выдохнула и, одернув медицинский халат, заявила:

— Тебе хотят сделать лоботомию!

Глава 2

Лоботомия. Страшное слово, означающее прямую операцию на мозге.

За последние девять лет у меня выдалось достаточно времени, чтобы почитать разную литературу. В том числе медицинскую. Особенно медицинскую. Так что я имел представление, чем закончится «личная беседа» с доктором Корсаковым. Если опустить ненужные подробности, то мне через глазницу введут в черепушку иглу и слегка ею пошерудят, взбив мозг, словно блендером.

Утрирую, конечно, но суть остается неизменной.

Лоботомия. То самое страшное слово, услышав которое, любой человек покроется потом и с радостью согласится бежать, лететь, ползти и рыть подкоп, лишь бы оказаться как можно дальше от садистов с заляпанными кровь руками.

Поправка: любой нормальный человек.

Я же обладал эмоциональным диапазоном булыжника на дне Марианской впадины, который в последний раз видел свет во время зарождения вселенной, а потому сохранил холодный рассудок и способность трезво мыслить.

Нет, не исключено, конечно, что за прошедшие девять лет Лев Игоревич перебрал все возможные виды терапий с лекарствами и решил попробовать что-нибудь новенькое. Но лоботомия? Операция, при которой нарушаются когнитивные функции и, что куда важнее, снижается эмоциональность? Да это как дистрофика лечить резекцией желудка или подлить водички утопающему.

Откровенная ложь.

В пользу последнего говорила и естественная реакция тела Елены. Все-таки не зря я все эти годы развивал внимательность в попытке компенсировать отсутствие эмоций. Хотя я-то зачем вру? Вернуть я их хотел, а не компенсировать. Хоть раз испытать то же, что и остальные. Улыбнуться потому, что так велело сердце, а не для того, чтобы выглядеть естественно в глазах окружающих.

— Ну же! — подстегнула меня медсестра. — Решайся!

Почесывание уха, торопливость, скрещенные на груди руки, ладони прижаты к телу, будто в попытке их спрятать, участившееся дыхание и, самое главное, прямой немигающий взгляд, высверливающий дырку у меня в переносице — даже половины из этих признаков хватило бы для распознания вранья.

Лжец из Елены никудышный.

Но…

Я все равно колебался.

Во-первых, оставался мизерный шанс, что я ошибся, и она не соврала. А во-вторых, я почему-то чувствовал, что могу ей доверять. Раньше со мной такого не случалось. И мне до чертиков хотелось узнать, чем эта хрупкая на вид девушка отличается от других импульсивных кукол, именуемых людьми.

Секундочку! Я сказал «чувствовал»? Я правда что-то почувствовал? Уже один этот факт кричал о необходимости ответить на ее предложение согласием. Ведь она в одночасье добилась больше, чем Корсаков за все девять лет.

Вот только, похоже, Лев Игоревич об этом уже не узнает.

— Что нужно делать? — спросил я.

— Так ты согласен?

— Ты права: нет особой разницы, где торчать.

Елена шумно выдохнула, ее плечи, до этого напряженные, расслабились, а на лице появилась одна из тех улыбок, значение которых оставалось для меня тайной. Девушка сделала порывистый шаг в мою сторону, но сама себя одернула и, резко развернувшись, заперла дверь в палату на ключ, полагавшийся ей, как обличенному доверием персоналу.

— Через решетки на окнах не выйдет. — спокойно произнес я, наблюдая за ее действиями. — Мы с тобой худые, но не настолько.

— Тут же второй этаж!

— Если правильно приземлиться, это не проблема.

Медсестра уставилась на меня широко распахнутыми глазами, однако быстро потупила взгляд и, подойдя поближе, взяла за руку. Ее ладонь оказалась мягкой и теплой.

— Прости, все время забываю, что ты…

— Псих? — перебил ее я.

— … особенный. — закончила она. — Но не волнуйся. Мы тебе поможем. Я тебе помогу! — она достала из шкафа комплект темно-синей спортивной одежды, которого там по регламенту находиться не могло. — Одевайся. Через десять минут в другом крыле сработает сигнализация, и мы…

В этот момент до меня донеслись приглушенные множеством стен звуки сирены. Вне всяких сомнений Елена тоже их услышала.

— Черт! — воскликнула она. — Почему так рано? Что-то не так. Одевайся быстрее!

Пока медсестра на скорую руку наводила порядок, я без тени стеснения скинул пижаму и облачился в спортивную форму. Не назвал бы свое телосложение атлетичным, но мне стало немного трудно дышать. Похоже размер оказался маловат. Кеды сменили тапки, а на голову девушка водрузила мне бейсболку, опустив козырек к самому лицу.

— Иди за мной. Но так, будто сам по себе. — распорядилась она. — Справишься?

Я невозмутимо пожал плечами.

— Черт, лишь бы все обошлось!

Елена отомкнула дверь, коснулась крохотной татуировки четырехлистного клевера на внутренней стороне запястья, поцеловала серебряный кулон в виде какого-то непонятного символа и, прошептав: «Ну, с богом», вышла в коридор.

Я отправился за ней. В какой-то момент у меня промелькнула мысль, что все это подстроил Корсаков, и передо мной очередной эксперимент, призванный расшевелить эмоции, но… Какая, по сути, разница? В стенах психушки я один фиг себе не принадлежу. Так что либо меня к вечеру вернут в родную палату, либо появится возможность что-то поменять. А то и вовсе снова испытать то таинственное чувство!

Нельзя сказать, что в клинике царила паника. Все-таки не пожар и не внезапный визит министра здравоохранения. Кого-то вели на плановые процедуры, кому-то несли завтрак, но весь встреченный по дороге персонал озирался и вел себя несколько иначе, чем обычно. Таким образом даже изменившаяся похода Елены не должна была бросаться в глаза.

Девушка быстрее привычного и слишком сильно впечатывала ногу в кафельные плитки пола. Если бы не обувь на мягкой подошве, грохот стоял бы на всю округу. Однако, она ни разу не обернулась, и я подыграл ей, шествуя спокойно, и даже чуть-чуть постепенно от нее отставая. Ускорился же я лишь когда она отперла дверь внутренних помещений и исчезла за ней. Я едва успел скользнуть следом.

В этой части психушки бывать мне еще