ее марку — «понтиак ле-ман»: нашел в одном из автомобильных журналов Фрэнка. А взглянув на снимок, вспомнил, где видел такую раньше, — в «Ночи живых мертвецов».

— Нам сюда, — сказал я.

— В библиотеку? — удивился Толстяк. — Нам нужны книги?

— Нет, нам нужно срезать дорогу.

Я толкнул дверь, и мы вошли внутрь. Привалившись к закрывающейся створке, я выглянул в соседнее окно.

«Понтиак» стоял у тротуара чуть выше по улице.

— За мной, — шепнул я, лавируя между стеллажами. В библиотеке было так же безлюдно, как и в прошлый раз, — лишь книги, выстроившиеся стройными рядами, словно ждали, когда на них обратят внимание. Точь-в-точь сироты в приюте, мечтающие, чтобы их усыновили.

Миссис Циммер сидела за стойкой, перебирая карточки — должно быть, читательские формуляры.

— Уже вернулся? — сказала она и чихнула. — Что ж, к чтению привыкаешь быстро.

— Это точно, миссис Циммер, — отозвался я. — Но я хотел спросить о другом.

— О чем же?

— Нельзя ли нам выйти через черный ход?

— Зачем это?

— За нами от самой школы увязалась банда на великах «Апач», — я кивнул в сторону главной улицы. — Сами знаете, как они любят колотить книжных червей вроде нас.

Миссис Циммер вскинула бровь и смерила меня взглядом. Затем посмотрела на Толстяка, пристально изучая его. Затем снова на меня.

— Знаешь что? — сказала она, снова чихнула и потянулась за бумажным платком. — Я все об этом знаю. Идите за мной.

Миссис Циммер провела нас за стойку, и мы двинулись следом: через крохотную кухоньку, затем через кладовку со всякой канцелярией — к двери, выходившей на металлическую лестницу на задворках библиотеки.

— Апчхи! — воскликнула она. — И удачи вам. Займитесь боксом и читайте стихи.

Мы с Толстяком петляли переулками, пока снова не выбрались на главную дорогу неподалеку от Зеркального леса. Сворачивая на тропу, ведущую в чащу, я оглянулся через плечо — проверить, идет ли он следом и не вздумал ли сбежать. Толстяк по-прежнему плелся сзади и даже улыбнулся в ответ. Он казался странно беззаботным для того, кто отправляется в глухой лес с парнем, которого все считали виновником исчезновения Тома. Да и о страхе встретить этого Иму Йонассона он тоже не заикался. Впрочем, Толстяк ведь не видел, как Тома сожрали.

Чем дальше мы углублялись в чащу, тем гуще становился туман и тем темнее делался день.

Толстяк семенил мелкими шажками, вытянув руки по швам вдоль круглого тела и растопырив пальцы, будто пытаясь удержать равновесие. Точно так же он держался, когда играл фею Динь-Динь в классной постановке «Питера Пэна». Взрослые в зале изо всех сил старались сдержать смех, глядя, как пухлый мальчуган скачет по сцене в юбочке и с ангельскими крылышками. Но сам Толстяк, казалось, ничего не замечал: он был целиком поглощен ролью и явно получал от нее огромное удовольствие.

Мы добрались до поляны, откуда открывался вид на реку и мост, но двинулись дальше, карабкаясь вверх по размокшему склону.

— Ты уверен, что нам сюда? — спросил Толстяк.

— Ага, — уверенно бросил я. Да и с чего бы сомневаться? Я назубок выучил карту Баллантайна в конце телефонного справочника, ошибиться было невозможно. Стоило нам подняться на вершину склона, как оставалось лишь идти по тупиковой дороге, которая метрах в двухстах дальше проходила мимо дома номер один по Дороге Зеркального леса. Я то и дело поскальзывался в грязи, а вот Толстяк без труда удерживал равновесие.

На гребне склона я обнаружил тропинку, которая, кажется, вела в нужном направлении.

Из туманной чащи донесся низкий, глухой звук, заставивший меня вздрогнуть. Кажется, я даже схватил Толстяка за руку, но если и так, то сразу отпустил.

— Это просто сова, — сказал Толстяк.

Мы пошли дальше, только теперь впереди шагал Толстяк.

— Ты видел «Лебединое озеро»? — спросил он.

— Здесь поблизости есть такое озеро? — спросил я и тут же со всего маху налетел на ветку, под которой он только что пригнулся.

— Нет, — рассмеялся Толстяк. — Но в балете оно тоже в таком вот лесу. Озеро, полное слез. Это же балет.

— Танцы? Извини, но мне нужен сюжет. Ну, как в кино или...

— О, сюжет там есть.

— Правда?

— Молодой охотник находит озеро, видит лебедя и только собирается выстрелить, как тот превращается в человека — прекрасную Одетту.

— В девушку?

— Понимаешь, при свете дня Одетта вынуждена оставаться лебедем и плавать по озеру слез, — Толстяк пожал плечами. — Человеком она может быть только ночью.

— Не повезло. — Я едва не споткнулся о корень; сам-то я предпочитаю тротуары и лестницы. — А конец счастливый?

— И да, и нет. Есть две версии. В той, которую знаю я, охотник влюбляется в Одетту, и они сражаются со всеми, кто хочет их погубить. В финале они женятся, и Одетта остается человеком навсегда.

— А в другой версии?

— Ту я не видел. Но мама говорит, она печальная.

Я услышал собственный вопль. Что-то шлепнулось мне прямо на лицо. Не ветка — нечто живое, копошащееся. Я принялся колотить себя руками: по щеке, по носу, по лбу, но, видимо, так и не попал, потому что эта тварь продолжала ползти и скрестись.

— Стой смирно, — услышал я голос Толстяка.

Я послушался, зажмурившись изо всех сил, и он смахнул гадину с моего лица ладонью. Когда я снова открыл глаза, он держал руку прямо передо мной. На тыльной стороне ладони сидело насекомое с красными глазами и прозрачными крыльями.

— Фу! — содрогнулся я. — Что это такое?

— Не знаю, — ответил Толстяк. — Но я видел похожих в маминой книге по энтомологии.

— Энтомо-чего?

— В книге про насекомых. Она их коллекционирует. Засушенных, понятное дело.

— Гадость, — повторил я.

— Да брось, многие из них очень даже красивые. Вот как эта, правда ведь?

— Нет.

Толстяк рассмеялся. Он явно почувствовал свое превосходство, заметив, что я далеко не так уверен в себе, как ему казалось, но если он станет слишком много ржать, то схлопочет по шее. Я даже подумал, не предупредить ли его сразу. Шестиногий мини-монстр тем временем превосходно чувствовал себя на ладони Толстяка, и пока тот разглядывал его со всех сторон, мне на волосы опустилось что-то еще. Я бешено замотал головой,