смотреть так тяжело, что хотелось отвести взгляд. – Могли и раньше поинтересоваться, как она живет, если это так важно.

Мама рассмеялась приятным грудным смехом. Почему-то десять лет назад он звучал для Кейн совсем иначе.

– Анна очень ревностно охраняет свою новую жизнь. Она не хотела, чтобы семья вмешивалась.

Кейн помнила последний разговор с отцом, призрачную глупую надежду, что еще может остаться для него дочерью. Выбор, который все же пришлось делать. Это было больно, но она его сделала, и никогда не позволяла себе оглядываться назад.

Наверное, поэтому после поступления она так редко встречалась с Линнел – тяжело было снова возвращаться в прежнюю жизнь, даже если Кейн возвращалась гостьей.

Тихий звон колокольчика заставил ее повернуть голову к двери. Отец задержался на пороге, потом кивнул ей, Джеку и спокойно подошел к столу.

– Я вижу, все в сборе. Отлично.

Он изменился, постарел – волосы стали совсем седыми, лицо заострилось, но манера говорить осталась столь же бескомпромиссной. И дорогой сюртук по-прежнему сидел на нем как влитой.

Кейн смотрела и не могла разобраться в своих чувствах. У нее было мало хороших воспоминаний об отце. Намного ярче запоминались каникулы на «Трели», Линнел и ее розовый сад. И облака под ногами.

Родители редко проводили время с Кейн – у нее была няня, потом воспитательница. Но иногда отец приходил в ее комнату, и Кейн просила почитать ей книгу. Он оставался ненадолго – читал всего одну сказку, обычно выбирая самую короткую, про сверчка и голубя, и всегда куда-то торопился. Но она любила слушать эту короткую сказку, гордилась, что отец нашел на нее время. Теперь казалось, что все это происходило с какими-то другими людьми.

Кейн чувствовала себя по-настоящему взрослой, сидя рядом с Джеком в этой столовой, в которой когда-то приходилось подкладывать на стул подушки, потому что иначе стол был слишком высоким. И ноги тогда не доставали до пола.

– Что насчет Дамина? Он к нам не присоединится? – спросила она.

Отец не стал с ними здороваться. Ничего удивительного, в общем-то.

– Он занят.

Джек усмехнулся, и только сцепленные в замок пальцы выдавали его нервозность.

– Да тут, я посмотрю, все обалдеть как заняты. Непонятно только, зачем нас позвали.

– Анна добавляет нам дел, и настало время это обсудить, – невозмутимо заметил отец.

– Может, хоть представитесь сначала. Мне не сказали, как вас зовут.

– Элиас Кейн. Можете не сотрясать воздух в ответ. Ваше имя я знаю.

Это было прямолинейно до грубости и привычно – даже после стольких лет. Кейн и не ждала от отца ничего иного.

– Мы здесь только потому, что Эдвард передал нам приглашение.

– Вы здесь, Анна, потому что твое поведение может бросить тень на репутацию семьи. В большей степени, чем я готов терпеть.

Джек фыркнул:

– Ее семья – это я. И вот мне наплевать на всякие тени и репутации.

Отец невозмутимо кивнул, словно это и ожидал услышать, и переключился:

– Дамина не будет, так что можем перейти к ужину. Испортить друг другу настроение успеем и после. Попробуйте утку. Повар старался.

Джек буравил его взглядом еще несколько секунд, потом пожал плечами и потянулся к блюду. Слуг не было, и он по примеру отца сам положил себе еды.

– Спасибо.

– Положи и мне немного, – попросила Кейн, пододвигая свою тарелку, и вежливо улыбнулась отцу, в надежде, что он поймет ее правильно.

– Вы обращаетесь друг к другу на «ты»? Обычно это не принято делать до свадьбы, – с деликатной улыбкой заметила мама.

– Мы делаем многое из того, что не принято до свадьбы, – спокойно парировала Кейн, а Джек вздрогнул так сильно, что уронил утиную ножку обратно.

Отец смотрел так, словно хотел воткнуть в него вилку.

Воцарившееся удушливо-плотное молчание можно было, наверное, резать ножом. Наконец мама отмерла, прокашлялась и заставила себя улыбнуться.

– Анна всегда была откровеннее, чем это принято в приличном обществе.

– Я говорила о том, что мы живем в одном доме, – невозмутимо уточнила Кейн.

Отец так сильно сжимал вилку, что побелели костяшки пальцев. Джек немного подался от стола назад.

– Разумеется, милая. Вам нравится утка, Джек?

Он пожал плечами, буркнул:

– Ну да. Вкусно. Хороший у вас повар.

Почему-то Кейн хотелось его обнять.

Она представляла этот ужин иначе. Ей казалось, ужин – просто предлог для приглашения. Кейн не ожидала, что увидит мать, что придется сидеть в малой столовой, поддерживать разговор ни о чем и бороться с собственными воспоминаниями.

Время от времени Джек бросал на нее тревожные взгляды, и она заставляла себя держать лицо – ела аккуратно, не нарушая приличий, и гадала, почему отец тянет время. Его молчание пугало больше, чем могли бы напугать угрозы и требования.

– Эдвард говорил, что ты позвал нас обсудить наследство. – Все-таки она слишком отвыкла от того, как принято вести себя в свете, и стала слишком прямолинейной.

– Наследство? – Отец вопросительно вздернул бровь. – У меня есть причины его обсуждать?

– По словам Эдварда, да, – заставляя себя говорить спокойно и взвешенно, ответила Кейн. – Он считает, что, если у нас с Джеком будет ребенок – гипотетически, разумеется, – ты можешь увидеть в этом угрозу.

– Эдвард слишком много болтает.

– Я не хотела приходить сюда, – честно призналась Кейн и отложила вилку. Все равно кусок не лез в горло, и хотелось покончить со всем побыстрее. – Я больше не часть вашей семьи.

Анна заметила краем глаза, как изменилось мамино лицо – всего на секунду, – но заставила себя смотреть прямо на отца и продолжать:

– Если у меня будут дети, я не хочу, чтобы они были Кейнами. Все, что им необходимо, я могу дать им сама.

– Что насчет твоего… партнера? – Отец оперся подбородком на сплетенные пальцы. – Что даст он?

Джек пожал плечами.

– Дом, из которого их не выгонят.

– Никто не выгонял Анну, – вмешалась мама. – Она ушла сама.

– И ни разу об этом не пожалела. – Говорить так было жестоко, но Кейн не хотела и не видела смысла врать. – Меня устраивает жизнь мастрессы. Мне не нужны деньги.

Отец смотрел на нее снисходительно, как на ребенка. Не улыбался, просто ждал, пока она закончит, чтобы сказать, зачем позвал их с Джеком. Элиас Кейн не разменивался на обсуждение собственных решений,