class="p1">Впервые с тех пор, как я шагнула в склеп, мои мышцы сдаются, обрушиваясь в расслабленное состояние со всей грацией слона на роликах. В самом эпицентре этого я понимаю, что могу произнести лишь два слова.

— Простите меня.

Я чувствую губы Реми на своих в темноте: она слишком густая, слишком непроглядная.

— Я прощаю тебя.

Он думает, что я извиняюсь за ложь. Я бы никогда этого не сделала. Будь у меня шанс, я бы сделала все то же самое, учитывая, как мало у меня было вариантов. Эта ложь — ничто по сравнению с тем, за что я извиняюсь сейчас. Было время, когда их было четверо, и кто-то забрал у них Тейт — так же, как кто-то забрал у меня Летицию, и как кто-то чуть не забрал Реми.

Ник мог погибнуть сегодня.

Именно об этом я думаю, когда позволяю сну затянуть меня на дно. Я так долго жила без какого-либо права выбора, что забыла, какие разрушения он приносит. Выбирать — это свобода.

Свобода выигрывать.

Свобода проигрывать.

Несмотря на то, что мы вышли из склепа с нужной нам информацией, с бьющимися сердцами и работающими легкими, не похоже, что здесь есть победители.

Только не сегодня.

Глава 22

Реми

Любуясь её кожей, я задерживаю взгляд на синяках. Они уже желтеют, достаточно старые, чтобы я не мог разобрать очертания собственных кончиков пальцев. Я всё равно знаю, откуда они взялись: мои пальцы впивались в плоть и кости, когда я с силой вколачивался в неё сзади. Я знаю, что они не должны меня возбуждать, но они возбуждают. Всё дело в этом пурпурном оттенке, в ощущении нежности. Я постоянно оставляю метки на чужой коже, но совсем другое дело, когда эта метка находится под ней.

Её живот вздрагивает, втягиваясь, когда кончики моих пальцев скользят от бедра к бедру. Сай хорошо её кормил, и часть меня хочет сказать ей: «Видишь?» Раньше она его боялась, но он о ней позаботится, сделает её сильной, превратит в ту самую Герцогиню, которой ей всегда суждено было стать. Ник сохранит её в целости и сохранности, ведь он никогда не бывает тем, кем кажется, но всегда именно тот, кто нам нужен.

Но я...

Кем буду я?

Обычно я о таком не задумываюсь, предпочитая «здесь и сейчас», потому что завтрашний день я предсказать не могу. Я долго думаю об этом, пока она спит рядом со мной, а Сай уже оторвался от её обнажённой кожи и отправился на утреннюю пробежку. Мои занятия начинаются через час, но пока что я позволяю себе насладиться видом того, как она лежит в моей постели — такая мягкая и тёплая.

Когда её глаза распахиваются, я всё ещё зациклен на синяках, в раздумьях. Вечно думаю. Вот чего они с Саем не понимают в наркотиках. Они позволяют мне поглотить это всё. Когда я под кайфом, мысли становятся больше похожи на библиотеку и меньше — на торнадо. Я могу позволить каждой идее прийти и уйти, бережно пряча её, как только появляется следующая. Я знаю, что это нехорошо и вредно для здоровья, но, чёрт возьми. Разве это справедливо — пичкать меня тремя таблетками каждый божий день, но при этом заявлять, что мне нельзя ту единственную, которую я хочу?

— Который час? — хрипит она, поворачивая голову в поисках часов.

— У меня здесь нет часов, — говорю я ей. — Время — это просто обратный отсчёт до дел, которыми я не хочу заниматься. — Всё самое весёлое происходит спонтанно, без нужды в измерениях или приборах. Подперев кулаком висок, я вдавливаю большой палец в желтеющую кожу. — Было больно? — Её глаза всё ещё опухшие и красные после вчерашней истерики, и она смотрит на меня мутным взглядом, растерянно моргая. — Я сделал тебе больно? — уточняю я, переводя взгляд на синяк на её бедре. Он находится почти прямо над татуировкой, которую я там набил — семь лучей и их галактика разлагающейся крови.

Её взгляд следует за моим, и она сглатывает.

— Не в том смысле.

Я не прошу прощения, потому что не уверен, что сожалею.

Вместо этого я наклоняюсь, чтобы прижаться губами к желтеющим пятнам, и объясняю:

— Ты мне солгала. Я должен был показать тебе, что теперь ты слишком близко, чтобы так делать. Я предупреждал тебя в ту ночь на скалах, что это сделает тебя моей. — Когда я поднимаю взгляд, она смотрит на меня, широко распахнув глаза, настороженно. — Не просто моей Герцогиней или постоянным трахом. Я впустил тебя. Ты ведь это понимаешь? Я открыл тебе душу, Винни. Знаю, она уродлива... может, для тебя это вообще ничего не значит, но...

— Значит, — возражает она, нахмурившись. Её пальцы неуверенно зарываются в мои волосы, и мои глаза закрываются от этого ощущения. — Я просто пытаюсь позаботиться об этом, — шепчет она, и её голос хриплый, как гравий.

Я подаюсь навстречу её руке, наслаждаясь прикосновением её пальцев к коже головы.

— Я хочу сделать тебе татуировку на этой неделе.

Именно об этом я думал всё утро, ещё до того, как проснулся Сай. Я смотрел на всю эту кожу и аж весь чесался нахрен от желания покрыть каждый дюйм. Я не чувствовал ничего подобного с тех пор, как Ники сделал свою первую татуху, и никогда в жизни не испытывал этого с девушкой. Даже с Тейт.

Её пальцы замирают в своём ленивом почёсывании, но лишь на секунду. Она знает, что я не прошу разрешения, но всё равно даёт его.

— Хорошо.

Распирающее чувство в груди становится почти невыносимым. Это слишком сложно назвать волнением, хотя это близко к истине. Этот зудящий, беспокойный, нетерпеливый порыв начать настолько силён, что я не могу удержаться и начинаю ерзать, перебирая резинку её трусиков. Чёрное кружево.

— Что ты хочешь?

Её брови сходятся на переносице.

— В каком смысле?

— Для своей татуировки. — Мой член стоял с тех самых пор, как она скользнула под моё одеяло, и я не раздумывая нависаю над ней. — Что ты хочешь?

Её бёдра раздвигаются, позволяя мне потереться о её кружевные трусики.

— Я не знаю, — нахмурившись, говорит она. — Я никогда не знаю.

В её глазах мелькает жёлтая охра, которая заставляет мои бёдра замереть, это та пустая глубина холода, которую я видел в ней прошлой ночью и которая всё ещё не исчезла до конца. Я пытаюсь прогнать её своими губами, наклоняясь, чтобы поцеловать её. Её руки скользят вверх по моим рёбрам, так нежно,