к отцу бегите, пока он не рассердился. Дров не рублено, а ночь студеная будет.

Она легонечко подтолкнула мальчиков к выходу, накинула на голову платок и, взвалив на плечо полное ягод да трав лукошко, скрылась за дверью.

— Взаправду в эти сказки веришь? — пробурчал Марек, свесившись со скамьи вниз головой. Кровь прилила к его лицу, и щёки стали алыми. — Врут всё, чтоб мы смирно сидели. Неугодных же сживать проще со свету.

— Да вздор это всё, — отмахнулся Ян. — Куда мужики подевались? Одна девка с десятком мужиков справилась бы? Отец говорил, один вообще с топором в чащу попёрся, да там и остался.

— А коли так, выходит, силища у неё наверняка немереная? — осклабился Марек, раскачивая скамью. — Может, не убивает она, а души тянет, как матушка говорит. Ох, надо нам тише сидеть, Янчик, надо.

Ян прищурился на ржавое солнце, путающееся в еловых иглах.

— Оно-то может и так… А как по мне, выследить бы её да прикончить. Вся деревня бы выдохнула.

Со двора донёсся голос отца, в котором уже не осталось терпения:

— Долго я тут один корячиться буду?! А ну живо, сейчас хворостиной по спинам пройдусь, враз поумнеете!

Близнецы молча обменялись взглядами и сорвались с места. Мысли о лесной твари схлынули перед отцовским гневом.

***

Обогнув угол дома, Ян вжался лопатками в бревенчатую стену, пытаясь раствориться в её тени. И тут же увидел её.

Ведьма.

«Кто старших не слушает, у того Ведьма душу вытягивает, чтоб навсегда забыли, каково это — человеком быть…» — всё звенел в ушах матушкин голос.

Тогда, в детстве, прижавшись к Мареку под одним покрывалом, он верил каждому её слову. Боялся. Сейчас же, стоя перед этой лесной тварью, Ян уже не был уверен, что вообще умеет верить. Но всё казалось столь осязаемым, что не оставляло сомнений: эта ведьма была корнем всех бед, а её смерть — единственной надеждой.

Вспотевшие пальцы сжали рукоять ножа, который Ян привычно держал при себе для чистки рыбы и выстругивания палок. Он сгнул ком в горле. Одно резкое движение — по самую рукоять вонзить острие в эту спину, почувствовать, как оборвется лесной шепот, а яридинцы наконец-то выдохнут.

Но сладкая мысль сменилась другой — все те юноши, что уходили в чащу до него, наверняка сжимали в руках такие же ножи.

И где они теперь?

Она стояла к нему спиной, запрокинув голову к бледному небу — неподвижная, тонкая, словно ветвь ивы. Длинные волосы серебром струились по лопаткам, прикрывая тело до самых колен, а посеревшая одежда лохмотьями висела на ней, сливаясь с бледнотой кожи.

Ян не мог отвести от неё взгляд. В детстве он представлял её огромной, косматой, со зловонной пастью и руками, по локти измазанными в крови. Но сейчас перед ним замерло мелкое, как насекомое, создание. Казалось, схвати её за запястье — и кости с хрустом рассыплются в труху. А в крови здесь был только он.

Ведьма обернулась, будто почувствовав взгляд. Ян напрягся, сжимая нож. Но вместо морды чудища он увидел лицо напуганной девицы — тело её мгновенно сжалось, плечи поднялись, а босые ноги запутались в ворохе цветов, когда она попыталась сделать шаг назад.

Миг, и их взгляды встретились — его, полный ненависти, и её, испуганный. В глазах её он увидел то же самое, что однажды видел в глазах Ладочки. Беспомощность и мольбу.

Вопреки рассудку, рука с ножом сама собой дёрнулась вверх. Мышцы напряглись. Ян вспомнил, как мама выхаживала птенца и ругала его, когда он слишком сильно давил тельце, пытаясь уложить в гнездо.

«Не тронь слабых, Янчик. Сила нужна, чтобы защищать».

Голос матушки прозвучал в голове так ясно, словно она стояла рядом. Слова вспыхнули с новой силой. Пальцы на рукояти задрожали и начали медленно разжиматься.

Он отвернулся, не в силах больше смотреть на нее, оставляя на кончике языка лишь омерзительный вкус стыда.

Этим замешательством она и воспользовалась.

Ведьма одним движением выхватила из складок одежды пучок сухих трав. Мельком на её предплечье Ян заметил длинный шрам. Растерев травы между ладонями, она резко развернулась и с силой выдохнула ему прямо в лицо облачко едкой пыли.

Ян не успел закрыть рот. Горло сдавила режущая боль, а глаза обожгло так сильно, что он почти ослеп. Сопли вместе со слезами брызнули из глаз, из груди вырвался лающий кашель. Страх скрутил внутренности, из-за слепоты он потерял равновесие и едва не рухнул на землю.

— Ах ты… — прошипел он сквозь удушье, яростно кашляя и пытаясь утереть лицо локтем.

Образ беззащитной девицы рассыпался. Его грязно обманули. Сыграли на жалости. Стиснув зубы и наощупь перехватив нож, Ян бросился наперерез её шагам, игнорируя жгучую боль в глазах. Голос матушки больше не звучал в его голове.

Ведьма не была слабой.

Она была опасна.

Ян нагнал её у края поляны, где цветы уступали место колючему подлеску. Ведьма споткнулась о корень, едва не упав. Обнажив зубы, она резко развернулась, снова вскидывая руку с новым пучком трав. В глазах — теперь Ян разглядел, что они были алого цвета, точно кровь, — не было страха. Лишь злость загнанного в угол зверя.

— Да стой же ты, проклятая! — Ян тяжело хрипел, из носа текла слизь, смешанная с пылью от её трав. — Давай… давай поговорим! Я не хочу…

Прежде чем она успела метнуть в него новую труху, Ян рванулся вперёд и перехватил её запястье. Он сжал кости с такой силой, что кожа под его пальцами мгновенно налилась багровым цветом. Ведьма яростно зашипела, рванулась, но Ян навалился сверху, вдавливая её плечом в жесткие ветки кустов.

— Да что с тобой такое?! Чего тебе от нас надо?! Зачем вредишь?!

Ведьма перестала дергаться. Она приблизила лицо, тяжело и часто дыша ему в щеку. Ян видел тонкий нос, высокие скулы и искусанные губы, поджатые в ниточку.

— В дом наш претесь, — прошипела она. — Землю портите. Жизни наши губите. А теперь… просите… поговорить?

Ян удерживал её вес, хотя в груди всё ещё пекло от её яда:

— Да не сунулся бы я сюда… если б твой Лес не позвал меня! Выбора у меня не было, ни у меня, ни у тех, кто был до меня.

— Вре-е-ет о-он, — раздался шепоток. Вместе с ним из-под корней заструилось голубое свечение, окутавшее стволы. — То-о-очно-о вре-е-ет.

Ян скосил глаза