Марек, уже на пределе сил, сделал последний рывок и протянул руку — он почти коснулся дрогнувшего плеча брата. Но в тот же миг ветви сомкнулись с треском. Его пальцы схватили лишь пустоту, а перед самым лицом выросла крепкая стена из переплетённых сучьев.

Шёпот стих.

Лес снова принял свою жертву.

Лес

Лес со скрипом сомкнулся за спиной Яна, отрезая последний путь назад. Он проморгался раз, второй, третий, но темнота вокруг оставалась плотной, осязаемой. Ни единого просвета, только пугающий шорох собственных шагов по мшистой земле настойчиво бил в уши.

Пальцы нащупали твердость древесной коры, и от этого ощущения в груди становилось чуть спокойнее — он всё ещё мог чувствовать. А значит, вопреки всему, был жив.

Ян шагнул вперед, слепо выставив перед собой руки в кромешную тьму. Жесткие ветви наотмашь хлестали по ладоням, оставляя глубокие, жгучие царапины, но он не останавливался. Лесной шёпот вёл его, окружал со всех сторон — сухой, колючий, заставляющий идти наугад, ориентируясь лишь на этот вкрадчивый звук.

Каждый шаг давался с огромным трудом, будто сырая земля под ногами была живой и неохотно, с сопротивлением уступала ему дорогу.

Я поступил правильно. Должен был поступить правильно.

Они будут жить.

Коли Лес получил свою жертву.

Значит деревня спасена.

Он двигался вперёд, упрямо стиснув зубы, одержимый этим отчаянным порывом. Но следом за волной решимости неизбежно накатывал страх. Что это, если не безрассудство? Что, если Лес все-таки не примет подмену, раскроет обман, и тогда его ярость обрушится на их дом с двойной силой?

Мысли продолжали крутиться в голове, не давая покоя и вытягивая последние силы. Ян представил замершую над пучками трав мать, пустое место за обеденным столом, застывшее лицо отца. А потом — Марека, которого этот страшный обман всё равно мог не спасти.

Остановившись на мгновение, он уперся ладонью в шершавый, сочащийся влагой ствол, чтобы перевести дух, и заставил себя вдохнуть глубже хвойный воздух.

— Верно я всё сделал, — выдохнул он в темноту.

Слова его мгновенно сдались шёпоту Леса, растворились в нём и стали его крошечной, послушной частью.

Шёпот сделался ближе, обступил со всех сторон. Слова в нем по-прежнему оставались смутными, неразличимыми, но сам ритм изменился — стал более рваным, жадным. Ян двинулся снова, с силой раздвигая сплетённые ветви. Те сухо цеплялись за рубаху, оставляя на ткани длинные затяжки. Шаги становились увереннее, хоть живот всё ещё сводило тоскливой болью.

И тогда темнота ушла.

Сначала возникли едва заметные искры — они замерцали где-то далеко впереди между деревьями. Затем начали множиться, вспыхивая одна за другой, и вскоре массивные стволы выступили из мрака в голубоватом свечении.

Огоньки неподвижно висели прямо на ветвях, освещая узкую, заросшую тропинку. Ян замер, вглядываясь в их сияние, и почувствовал, как от этого света странно немеют кончики пальцев.

— Приш-ш-шёл… — прошипело прямо в ухо, так близко, что холод коснулся шеи.

Он резко дёрнул головой, отшатнулся в сторону, но позади лишь безмолвно покачивались еловые лапы.

— Кто тут? — собственный голос сорвался на сип и тут же впитался в мох.

— Глупе-е-е-ец… — зашелестело уже с разных сторон, протяжно и скрипуче. — Глупе-е-е-ец… пришёл на зов…

Ян поднял голову, сердито отвёл в сторону ветвь, которая снова наотмашь хлестнула его по щеке.

— Лиц-ц-цо одно… — просочилось слева.

— Но не то-о-о… — подхватили справа.

Он стиснул кулаки.

— Пришёл я! Чего вы хотите?!

— Мы ле-е-ес-с-с… — прошелестело сзади. Звук растянулся на несколько секунд.

— Ты ле-е-ес-с-с… — подхватили спереди.

— Мы с-с-сме-ерть…

— Ты с-с-сме-ерть… — повторили они хором.

Ян рванул вперёд, ломая ветви, что цеплялись за рукава, разрывали ткань и болью впивались в предплечья. Он бежал, переставляя ноги вслепую. Стволы смыкались всё плотнее, толкая его в единственный свободный проход.

— Назови-и-и… — голоса сплелись в сплошной, давящий на уши гул. — Назови-и-и… с-своё и-и-мя…

— Прочь! — выкрикнул Ян, останавливаясь и сжимая голову ладонями. — Прочь из моей башки!

Всё вокруг тут же смолкло. Шёпот оборвался в один миг, голубоватые огоньки замерли, но не потухли. Ян шумно выдохнул, чувствуя, как резкая боль под ребрами постепенно начинает отпускать.

Он стоял, крепко обхватив левую руку правой; пальцы до синяков впивались в запястье, где кожа горела от свежих царапин. Осторожно шагнул вперёд, прислушиваясь к собственному неровному дыханию. Ветви, что ещё недавно рвали рубаху, теперь просто застыли в стороны безжизненными кольями.

— Ступа-а-ай…

Шёпот вновь поплыл за ним. Но теперь он звучал тише.

— Я-я-ян…

Он лез в голову, отзываясь пустотой в животе. Но эта же пустота гнала Яна вперёд.

— По-о-опла-а-атиш-шься… — прошелестело где-то совсем рядом.

— То-о-очно-о-о… — подхватили другие голоса, словно эхо.

— Сги-и-инешь за него… за бра-а-ата…

С каждым его шагом деревья заметно редели, а жуткие голоса отставали — теперь они звучали глухо, будто доносились из-под толщи воды. Ян, спотыкаясь о выпирающие корни, рванулся вперёд, к просвету. Последняя преграда с хрустом подломилась под его напором, и, потеряв равновесие, он рухнул лицом в густую, пахнущую сладким соком поросль.

Ян тяжело поднялся на локтях, в горле неприятно першило от сбитого дыхания. Он обернулся: деревья позади сгрудились в сплошную стену, густо усыпанную голубыми точками. Они пульсировали, вспыхивая и угасая в такт его бешеному пульсу.

— Иди-и-и… — прошелестел шёпот, теперь уже не из головы, а прямо из самих огоньков. — Не-е-ет пути-и-и наза-а-ад…

Ян дернулся от неожиданности и тут же поспешно отполз назад, глубоко вминаясь в траву. Огоньки не двигались за ним — они замерли на самой границе, четко очерчивая линию, которую он только что пересёк. Их шёпот сливался с тихим шорохом хвои, но всё ещё слабо доносился до слуха:

— Ты-ы-ы… с-с-сде-е-елал Вы-ыбор…

Он полз спиной вперёд, пока стебли растений не сменились голой, плотной землей. Только тогда Ян замер, тяжело дыша, и наконец поднял взгляд.

Перед ним раскинулась огромная поляна странных цветов, залитая ровным свечением. Оно шло не сверху — там, над головой, нависала всё та же глухая чернота, — а словно сочилось из самой почвы. Свет был молочно-голубоватым, отчего всё вокруг казалось плоским, лишённым всякой тени.

Стебли крупных бутонов едва заметно покачивались, хотя воздух над поляной стоял неподвижный. От этого движения к горлу подкатила душная тошнота.

Он медленно, тяжело опираясь на подкашивающиеся руки,