как его желудок внутри резко скрутило тугим узлом, а в глазах больно зарябило от подступившей к голове крови.

— Ты... ты ничего ей не сказал?! — заорал Ян во весь голос и с размаху, обеими руками толкнул Марека в грудь, отчего тот сильно ударился спиной о доски забора. — Ты… Трус поганый! Придурок и бестолковый болван!

Ян резко развернулся и бросился обратно в дом. Крик о помощи, сорвавшийся с его мальчишеских губ на пороге, был таким пронзительным, что, казалось, прошелся дрожью по коже каждого жителя Яридина, находившегося в тот час снаружи.

Марек лишь молча отвернулся обратно к забору, продолжая смотреть на кур.

Спустя неделю тело Ладочки прибило к берегу ниже по течению. Мать её, сломленная горем, которое уже ничто не могло утолить, молча ушла в чащу Леса и не вернулась. Нашёл её там на следующий день старший сын, Ярек.

Выбор. Часть 2

Марек сидел на краю узкой дубовой лавки, высоко подтянув колени к самому подбородку. Побелевшая кожа на его правой руке мелко покрылась дрожью, частые мурашки быстро забежали от запястья вверх, к широкому плечу. Сквозь проконопаченные сухим мхом щели между нижними бревнами стены упрямо пробивался зудящий шёпот Леса, с силой давя на уши.

— Я… пойду, — выдохнул Марек, облизывая пересохшие губы.

Отец рывком вскинул облысевшую голову. Его пальцы с такой силой вжались в гладкую рукоять старой клюки, что вся его морщинистая рука крупно задрожала вместе с потемневшим деревом.

— Цыц, паршивец, — кадык дернулся на его худой, жилистой шее, обтянутой дряблой кожей. — До первых петухов еще есть время. Скумекаем чего на дворе. Обязательно скумекаем, не впервой.

— Чего тут кумекать-то? — Марек резко опустил ноги на пол. — Лес выбрал меня. Я…

— Ошибка это, ошибка! — взвизгнула мать, вскакивая с места. — Я-я должна была… должна была больше даров сносить, просить на коленях лучше, чище, больше…

Раздавшиеся матушкины истошные крики все еще царапали уши каждого, кто в этот поздний час оставался стоять на темной площади деревни. Ян молча смотрел на сгорбленные, худые плечи матери, на ее дрожащие пальцы, которые быстро теребили обтрепанный край головного платка. В его горле встал кислый, обжигающий ком желчи — во взглядах расходившихся по домам деревенщин кололась уродливая правда:

«Хвала Лесу, не мой сын. Шестнадцать зим мы в безопасности».

Матушка слишком хорошо помнила косые взгляды в день, когда родила на свет двух слабых близнецов — как раз в первые дни той осени, когда Лес в прошлый раз забрал к себе юношу из Верхнего Яридина, мать которого разрешила ей родить в их бане. Тогда все соседи угрюмо молчали при встрече, но в глазах каждого из них открыто читалось: не повезло же тебе, бедная, родить мальчиков. И тогда она со слезами на глазах поклялась, что ни за что на свете не допустит их к Выбору.

Ян же помнил совсем другое. То, как матушка уходила каждым утром из избы, крепко держа в руках сплетенное из ивовых прутьев лукошко, и возвращалась назад лишь к позднему вечеру — с совершенно пустыми руками, в лесной грязи по самые локти, с глубоко исцарапанными в кровь ладонями. Окровавленные тушки пойманных рябчиков, сладкие ягоды, выкопанные добротные коренья — все это она каждый день несла к лесной опушке, громко крича в пустоту ветвей, вымаливая их безопасность. И он, будучи еще совсем глупым ребенком, наивно и слепо верил, что эти матушкины скудные дары действительно помогут удержать Лес.

Теперь откупаться было нечем. Пять пустых, поломанных лукошек сиротливо жались по углам избы у печи, лишая мать ее последней опоры.

Вся недолгая дорога назад, от площади к их избушке, тянулась под протяжные стоны обессиленной матушки. Глядя на покорную походку идущего впереди брата, Ян ловил себя лишь на изнуряющей дурноте.

В какой-то момент колени матери подогнулись прямо посреди тропы. Она боком повалилась не на сухую траву, а в грязь у соседского забора. Ян резко шагнул вперед, подхватил ее под мышки и потянул вверх. Под его ладонями плечи матери показались легкими, острые ключицы выпирали сквозь поношенную ткань платья.

Кое-как добравшись до крыльца и ввалившись в сени, Ян осторожно протянул руку, чтобы коснуться холодных пальцев матери, лежавших на коленях.

— Я поговорю со старейшинами, — глухо произнес он, глядя на ее мокрые щеки. — Схожу к Таише, и…

Мать резко дёрнулась всем телом, вырывая руку.

— Ополоумел совсем, щенок? — она тяжело задышала, вытирая грязное лицо ладонью. — Голова тебе на плечах на кой дана? Горшки за старыми бабками таскать? Лес никакой подмены не стерпит! Мнишь, первый такой умник во всем Яридине сыскался?

— Да бред это всё, матушка! — Ян с силой сжал кулаки.

— Ещё один дурень на мою седую голову! — отец, подняв с пола свою клюку, с силой ударил о половицу. — Жизнь наша проклятая, собачья — вот где бред настоящий! В гнили этой сидим, и ни одному из нас отсюда не вырваться. А коли слеп ты до сих пор, так я сам тебе эту правду в твою башку дурную сейчас вколочу!

— Не всё ли равно теперь, — Марек криво усмехнулся.

Он шагнул к двери.

— Вы тут не убивайтесь шибко по мне. — Марек до крови прикусил изнутри свою нижнюю губу, сдерживая рвущийся наружу детский шепот. — Я там сам как-нибудь слажу.

Ян взмолился про себя, всем видом показывая ему: «Молчи, дурак. Не делай им ещё больнее».

Но было поздно.

Мать резким движением смахнула со стола глиняные миски и пучки сухих трав. Посуда с грохотом упала на пол, а в ноздри пришелся запах полыни. Её губы беззвучно зашептали — она молилась самому Лесу, что уже перестал их слышать. А может, и не слышал вовсе. Отец пытался её удержать, но сам едва держался на ногах, сотрясаясь от хриплого кашля и опираясь на клюку, ставшую ему третьей, дрожащей ногой.

Не в силах больше выносить этого, Марек быстро выскользнул наружу, на темное крыльцо. И через мгновение, не глядя на родителей, за ним тенью последовал Ян, плотно притворив за собой дверь.

На улице уже вовсю хозяйничал поздний осенний холод. Изо рта Марека при каждом выдохе вырывались клубы пара, которые тут же яростно рвал и уносил в темноту ночной ветер. Он стоял, глубоко вобрав голову в плечи и намертво уставившись глазами в