врожденное обаяние, обостренное чувство юмора и чистая, милая сентиментальность. Они быстро нашли общий язык, и вскоре Дикс стал посещать американское посольство. Вероятно, под влиянием Марты и прочие члены семьи проявили к нему живейшую симпатию. Посол довольно свободно поверял ему новости и мнения, представлявшие почти дипломатическую тайну; госпожа Додд относилась к Диксу с той чуть назойливой и фамильярной заботой, какую пожилые американки проявляют к молодым мужчинам, если те им понравятся; что же касается брата Марты Уильяма Додда-младшего, тот просто-напросто был покорен изысканными манерами директора гестапо — человека, занимавшего столь высокий пост, но нередко позволявшего себе смелые критические реплики в адрес властей.

Диксу льстили крепнувшие связи с семейством Доддов, он находил эти связи не только приятными и возбуждающе-пикантными, но и весьма полезными, если иметь в виду будущее с его непредвиденными сюрпризами. И все же он был осторожен. Старался не козырять в глазах общества своей дружбой с заокеанским семейством. Должно быть, поэтому и свои отношения с Мартой он держал на грани простой откровенной дружбы, не осмеливаясь сделать последний, решительный шаг. Разумеется, здесь помимо чисто политических соображений играл роль и неизбежный страх, который испытывает всякий стареющий холостой мужчина, завязавший отношения с девушкой намного моложе себя. Как бы то ни было, две недели назад Дикс был спокоен и не верил, что в его отношениях с Мартой могут наступить какие-нибудь существенные перемены. Теперь же он понял, что ошибался. Это обрадовало его и взволновало, но в то же время заронило в его сердце и смутное беспокойство.

Они вышли из ресторана и на миг остановились в пустом коридоре.

— Вы можете не провожать меня к нашим! — прошептала Марта, придвинувшись вплотную к нему и в упор глядя на него своими большими светлыми глазами.

Он окинул взглядом ее стройную фигурку в короткой юбочке с разлетающимися полами и спортивном трико, и его охватило внезапное желание крепко обхватить ее руками. Почти никогда он не смотрел на нее глазами мужчины и не подозревал, что ее маленькая хрупкая фигурка может разжечь в его крови такую сильную страсть. Неужели все дело в том, что он впервые увидел ее бедра?.. Он улыбнулся и с легким чувством самодовольства отметил про себя, что сейчас только от него зависело, будет ли она его и потечет ли вся его дальнейшая жизнь по новому руслу. Он находился от нее на расстоянии ладони, ощущал на своем лице ее горячее дыхание и, как всегда в подобных случаях, не знал, что предпринять.

— Ну, Вольф, пойдемте, я отведу вас в чудесный уголок! Там мы сможем наконец скрыться от любопытных взглядов, — продолжала шепотом Марта, придвигаясь к нему все ближе.

И вдруг в Диксе что-то надломилось. В голове мелькнуло, что Пьер уже раструбил повсюду о его появлении. Он представил двусмысленные взгляды и подумал об остротах, которые разнесутся по отелю в связи с их демонстративным исчезновением среди бела дня. Все это выглядело крайне неосторожным с его стороны; оставалось одно — идти до конца и сегодня же попросить руки Марты. Но был ли он внутренне подготовлен к такому поступку?

— Нет, не надо, Марта, — он взял ее пальцы и поднес их к губам. — Будем благоразумны! Ваши беспокоятся… кроме того, вы сами предложили познакомить меня с адвокатом, который…

По лицу Марты пробежала легкая тень удивления и разочарования.

— Да, да, — промолвила она, склоняя голову. — Вы правы… Пошли!

Их встретили с живым интересом и откровенным радушием. Посол, почти двухметровый гигант, подошел к нему своей медлительной походкой, несколько в раскачку. Его грубоватое, с глубокими морщинами лицо американского фермера, которое от сильного загара казалось почти бронзовым, контрастировало, точно на негативе, с серебристой сединой волос. С трудом можно было поверить, что этот простодушный, небрежно одетый великан был одним из известнейших ученых-историков Соединенных Штатов. Было в нем что-то прямое, открытое и непритворное, что сразу выделяло его из числа прочих дипломатов. Впрочем, Уильям Додд никогда ранее не занимал дипломатических должностей и, как говорили, принял предложение стать послом в Берлине лишь по горячему настоянию своего старого друга Франклина Рузвельта.

Дикс поцеловал руку госпожи Додд: она лежала в шезлонге, закутав ноги в меховое одеяло. Ее скуластое худощавое лицо с глазами василькового цвета слегка зарумянилось.

— Вы похудели, мистер Дикс! — сказала она, окидывая его заботливым взглядом — Откуда вы прибыли?

— Из Мюнхена, — ответил он. — Последнее время у меня много работы, госпожа Додд. Известное дело — куришь больше, чем спишь.

— Да, да, сон особенно важен, мистер Дикс, — склонила набок голову госпожа Додд, и выражение ее голубых глаз стало еще более невинным. — Но я бы не сказала, что вы стали хуже выглядеть… — Она обернулась к Марте и, подчеркивая каждое слово, спросила: — Ты не хочешь покататься, милая? Думаю, что твой брат на озере.

Марта немного насупила брови и слегка прикусила губу, но тотчас заговорила с явным оживлением:

— Да, мама, но прежде мне бы хотелось представить… Вольфа господину Галлахеру. Считаю, что они оба извлекут пользу из этого знакомства.

И она объяснила нью-йоркскому адвокату, кто такой Дикс, точно назвав его должность. Потом вскользь бросила Диксу, не глядя ему в глаза: «А вы уже знаете кое-что о господине Галлахере», сделала всем роскошный книксен и, с очаровательной улыбкой повернувшись на одной ноге, ушла.

Дикс не сумел скрыть своего удивления и досады. Заметив это, Додд обратился к адвокату и самым серьезным тоном объявил, что господин Дикс — желанный гость посольства и добрый приятель всей семьи.

Галлахер с любопытством наблюдал за Диксом. Адвокату было около шестидесяти. Плешивый, некрасивый, с мясистыми ушами и носом, он был из числа тех анемичных и внешне невзрачных мужчин, в которых порой скрыты непостижимые источники энергии, остроумия и жажды жизни.

Додд и Галлахер стояли рядом, облокотившись о перила террасы. В пустых шезлонгах лежали газеты и какие-то бумаги, должно быть, доклады или бюллетени. Поблизости находилось трое молодых людей в спортивной одежде, относительно которых Дикс предположил, что они из окружения Пьера. Самого же Пьера нигде не было видно.

Поговорили о погоде, об условиях в отеле, посмеялись над каким-то важным нацистом, который требовал выделить для своих пятерых детей специальное место на катке. Потом Галлахер бросил на Дикса живой взгляд:

— Вы первое официальное лицо, с которым я имею удовольствие встретиться в Германии. Если вы можете, так сказать, послужить мне единицей измерения, прогнозы на успех моей миссии складываются довольно-таки оптимистично.

Додд объяснил, что Галлахер является представителем недавно образованного комитета спасения подсудимых Лейпцигского процесса. «Так вот что за птица