более испуганный, Клуге обернулся, но лицо Димитрова вновь стало серьезным. Он подошел к надзирателю и в упор посмотрел на него своими черными глазами.

— К вам это не относится. Вы отлично разбираетесь во всем, и я не вижу необходимости вас агитировать.

И старик снова почувствовал себя странным образом обезоруженным этими словами. Он не помнил, долго ли находился потом в камере и о чем они говорили, но когда вышел, сердце обволакивала мягкая, приятная теплота.

Он направился к дежурному офицеру Вальтеру и тихо постучал в дверь.

Через мгновение он стоял навытяжку перед молодым краснолицым лейтенантом с короткими волосами в мелких кудряшках. Лейтенант сидел за письменным столом и рылся в какой-то папке. Рядом, на листке исчерканной промокательной бумаги, лежала блестящая черная кобура с пистолетом.

— А, старик, вы-то мне и нужны! — сказал лейтенант. — Пропасть дел с самого утра. Есть новые распоряжения, касающиеся и вас… Что это? — спросил он, заметив в руке надзирателя письма.

— Это посылает заключенный из сорок седьмой камеры.

— Кто, кто? — спросил, подавшись вперед, дежурный офицер. — Из сорок седьмой? Уж не тот ли… поджигатель?

Клуге отвел взгляд.

— Его оправдали, господин лейтенант… И по радио сообщили.

Вальтер выкатил глаза, лицо его приобрело свирепое выражение.

Он поднялся из-за стола, перепоясался ремнем и принялся расхаживать по комнате, засунув руки в карманы галифе.

— Оправдали! Лишь, такие, как вы, могут сразу поверить в невиновность величайших преступников. Не спешите, милейший! По этому вопросу еще не сказано последнее слово! — Он приподнялся на носках и сквозь карман сделал левой рукой чисто мужской жест. — Кстати, именно сегодня мною получен приказ полицай-президента перевести Димитрова на особо строгий режим. А вы мне рассказываете, что оправдали… Мне давно следует побеседовать с вами по некоторым вопросам. Как видно, по части политического образования у вас серьезная недоработка… Дайте-ка сюда эти письма! Кому они, говорите?

— Одно — председателю суда, а другое…

Дежурный презрительно скривил губы:

— А фюреру нету?

Он опустился на стул и, вынув письма из конвертов, небрежно швырнул конверты в сторону.

— Гм, может, хотите послушать, о чем пишет этот ваш приятель? — морщась, пробормотал Вальтер и уставился в строчки письма. — Слушайте! «Многоуважаемый г-н председатель! Прошу Вас распорядиться о выдаче мне точной копии приговора (включая и мотивировку его). Если иначе нельзя, прошу сделать это за мой счет. С почтением: Г. Димитров». Слышали? — дежурный офицер поднял голову. — Господин желает получить точную копию приговора, включая и мотивировку. А не пожелает ли он вместо этого неким чудесным образом получить новый обвинительный актец!

Он сложил письма в папку и легонько прихлопнул ее ладонью.

— Для начала — неплохо! Только приготовил скворечник — и вот уже первые пташки прилетели! Он будет думать, что письма идут своим путем, а они лежат в папочке. Таков новый приказ, и можете считать, что я его вам отдал.

Клуге неловко затоптался на месте. Он не мог взять в толк, о каком обвинительном акте говорил дежурный офицер, и все еще не решался оторвать взгляд от коричневой папки, в которой исчезли оба письма… Как же так, их написали, чтобы отправить, а они останутся здесь… Старик невольно спрашивал себя, каково могло быть содержание второго письма. Потом, вспомнив о только что услышанном прошении Димитрова, слегка удивился. Неужели в этом и состояло его первое и главное желание? И насколько спокойно, твердо он его выразил — так, как обычно держался со всеми и всюду — вежливо и в то же время бескомпромиссно. Перед мысленным взором Клуге вновь предстал узник — сидящий за узким столиком человек, закутанный в макинтош, устремивший сосредоточенный взгляд на лежащие перед ним бумаги, и какое-то чутье подсказывало старику, что и второе письмо, как видно, было такого же содержания. Ему показалось абсолютно невозможным, чтобы человек, подобный Димитрову, просил о чем-то лично для себя. И в тот же момент он понял, что слова Вальтера относились не только к двум уже написанным письмам, но и к тем, которые Димитров еще напишет. Смутная тревога закралась в сердце старика. Как он взглянет в глаза болгарину? Клуге заранее знал, что завтра его охватит желание сказать правду, предупредить, но найдет ли он смелости? Вот почему ему было не по себе.

Размышления старика прервал шумный вздох. Лейтенант потягивался, подняв руки над головой.

— Проклятые праздники! — простонал он. — Выжимают из человека все до капли. Не знаю, как вас, старик, а меня религиозные праздники настраивают на эротический лад.

Клуге покраснел, ему стало еще больше не по себе.

— Ах, да, забыл, ведь вы глубоко верующий, — с иронией заметил лейтенант. — Извините, если вас задел. Одно мне не ясно, дорогой Клуге, как вы сочетаете набожность со своим служебным положением… Впрочем при интеллигентности, подобно вашей… Можете идти!

И поскольку надзиратель поколебался, прежде чем выйти, лейтенант с легкой досадой спросил:

— Еще что-нибудь?

— Так точно. Упомянутый заключенный попросил меня купить бумаги и чернил.

— Какой бумаги?

— На которой пишут! — сказал сухо Клуге. — У него старая кончилась.

— Купите! — махнул рукой Вальтер. — Пусть себе пишет, если не надоело! Да изведи он целые горы бумаги и испиши чернильные реки, все равно его жизнь в наших руках, и лишь от одного фюрера зависит, выйти ему на свободу или сгнить в тюрьме. Ясно?

Клуге склонил голову, но ничего не ответил. Тогда лейтенант приблизился к нему вплотную и, поднявшись несколько раз на носках, процедил сквозь зубы:

— Советую вам, старина, смотреть в оба! Не нравятся мне ваше милосердие к этому красному поджигателю. Я слышал, вы зачастили в его камеру.

Две-три секунды Клуге чувствовал себя стоящим на раскаленных углях, потом неуклюже повернулся и, согнувшись, двинулся к двери.

7.

Едва взглянув на него, Марта поняла, что произошло нечто необычное. Дикс выглядел усталым, глаза запали, ей даже показалось, что и выбрит он не столь уж безупречно.

Она была удивлена, но искренне обрадовалась — все-таки он приехал.

— О, как чудесно, что вы вспомнили обо мне, Вольф! — сказала она, не выпуская его руки.

В другой она держала за шнурки пару элегантных коньков, прикрепленных к высоким белым ботинкам. На ней была коротенькая юбочка, открывавшая ее стройные ноги. От нее не укрылся любопытный взгляд, который Дикс бросил на ее бедра — в сущности, он впервые видел Марту такой…

«Пожалуй, я ему нравлюсь!» — промелькнуло в ее голове.

Они встретились у самых дверей отеля и стояли там, мешая входившим и выходившим. Было около десяти. К замерзшему озеру направлялись шумные группы молодежи, а поодаль, на широкой террасе, пожилые господа уже устроились в