тем же ровным ходом, каким они ходят по земле, и уступы для неё были не препятствием, а полом, который стоит наискось.

До края ей оставалось два уступа.

— Тварь, — сказал я.

Меня не услышали.

— Тварь! — сказал я громче и показал рукой.

Замолчали все сразу.

Конунг подошёл к краю, посмотрел вниз и не изменился в лице.

— Одна? — спросил он.

Я посмотрел ещё раз.

Она была не одна.

Ниже по уступам, там, где свет становился гуще и глазу было больно, шли другие.

Я насчитал девять и сбился. Счёт сбивал сам свет: то, что я принимал за уступ, оказывалось спиной, а спина оказывалась тенью, которая шла вверх.

— Много, — сказал я.

— Насколько много?

— Я не могу сосчитать.

— Впервые слышу от тебя такое, — сказал конунг и повернулся к Рагнару.

Что он ему сказал, я не разобрал. Рагнар побежал.

Двести шагов он прошёл быстрее, чем я успел бы досчитать до тридцати.

Быстро — но не достаточно. Шестьсот человек не разворачиваются за тридцать ударов сердца, и станок не разворачивается тоже.

— Торкель, — сказал Бродир. — Сколько у тебя?

— Три гарпуна.

— У тебя было четыре.

— Один ушёл под воду в проходе.

Бродир лишь кивнул.

— Отходим к своим, — сказал он. — Бежим не спеша, не отстаём друг от друга и поглядываем назад.

Мы побежали.

Первая перевалилась через край, когда мы отошли шагов на сорок.

Она поднялась на лёд и остановилась, и свет снизу бил ей в брюхо, и оттого она казалась больше.

Она была та же самая, что и все, до этого. Кожа заплатами. Старые сросшиеся переломы вдоль хребта.

Потом она села.

Коротко, всем телом сразу.

— Ложись! — заорал я.

Легли не все.

Двое южан остались стоять, потому что не поняли слова, и одного из них не стало.

Я не увидел, как. Я лежал лицом в лёд, что светил мне в глаза, и слышал, как надо мной прошло что-то тяжёлое, и как оно ударилось дальше, и как закричал человек, недолго.

Потом я поднялся.

Первая стояла между нами и остальными.

За нашими спинами, у самого края, поднималась вторая. За второй — третья.

В лагере кричали и разбирали круг. Ни один станок ещё не смотрел в нашу сторону.

— Ну вот, — сказал конунг.

Он сказал это почти с облегчением и вытащил меч. На свету снизу тот оказался длиннее, чем я его помнил.

— Стейн, — сказал Кассий. — Держись за мной.

— У меня два болта.

— У тебя нет станка, — сказал он. — Держись за мной.

Я встал за ним.

Вторая села у самого края.

Кассий поднял руку — не быстро, будто показывал что-то далёкому человеку.

Лёд под ней не треснул. Он поехал.

Ровный, синий, вылизанный лёд ушёл из-под неё, как уходит половик, если дёрнуть за угол. Её развернуло к яме, правой передней она зацепилась за кромку и повисла.

Держалась она недолго.

Я услышал, как она съезжает вниз по уступам — не падает, а пытается цепляться, и звук уходил долго и не кончался.

Первую взял конунг.

Он не стал ждать, пока она сядет. Он пошёл сам.

Рагнара рядом не было, и это оказалось важно. Без Рагнара он бил не в то, что пропустил, а во всё сразу — и делал это быстрее, чем я успевал понимать движение.

Он развалил её на подходе.

Не разрубил — развалил, одним ходом снизу вверх, и она разошлась надвое ещё стоя.

Третья перевалилась через край, пока он это делал, и взяла его в рывок с ходу.

Он не отступил и не ушёл в сторону. Он шагнул навстречу.

Я не знал, что так можно.

Тварь села, чтобы покрыть десять шагов. Он вошёл в эти десять сам и оказался у неё под грудью раньше, чем она их прошла.

Ей некуда было приходить.

Торкель добил её с четырёх шагов.

— Два, — сказал он себе под нос.

Потом за спиной у меня закричали разом много голосов, и я обернулся.

Шестьсот человек, наконец-то, шли к нам.

Они шли не строем — построить их бы не успел никто. Бужали кто и как, передним краем лагеря, широко и рвано, и задние ещё только лишь поднимались от волокуш.

Впереди всех бежал Кольгрим. За ним вчетвером разворачивали станок и не поспевали.

Первый болт прошёл над нами и лёг в лёд, не долетев до края.

Двести шагов — это дальше, чем бьёт станок.

А из ямы, по всем четырём уступам, поднимались новые.

Глава 41. Эта наша!

Они бежали на встречу друг другу и каждый преодолел примерно сто шагов.

Шестьсот человек с одной стороны, а твари — с другой, и посередине их пути оказались мы, и это было единственное место на льду, где я не хотел бы стоять.

Бродир сообразил быстрее меня.

— В сторону! — заорал он. — Уходим с линии, влево!

И мы побежали.

Через десяток ударов сердца там, где мы стояли, сошлись в бою первые линии.

Дальше я перестал понимать бой как нечто целое. Он рассыпался на куски, и в каждом куске шёл свой бой.

Станки наконец развернули. Они ударили по разу и один попал.

Ольгерд шёл вдоль станков и кричал одно и то же:

— Двадцать шагов! Старайтесь не подпускать ближе, чем на двадцать шагов!

Удавалось с переменным успехом. Тех, что проходили ближе, принимал уже строй.

В самом начале я насчитал на льду одиннадцать тварей и бросил это дело, потому что число менялось быстрее, чем я успевал считать.

Шестьсот против одиннадцати — это должно было кончиться быстро.

Оно бы и кончалось. И даже жертв было не так много, как я считал днями ранее. Но твари продолжали лезть и к ним присоединились ещё и твари покрупнее.

Правило двадцати шагов на такой тесноте не работало. Но но нам