топал ногой, как будто хотел раздавить кого-то.

— А-а, сучка… сучка! — кричал он, злой и мрачный.

На другой день вечером корчма Мингуша сотрясалась от криков. Там с полудня засела одна компания и, видно, еще не думала уходить. Днем работники скотобойни получили деньги, и, как всегда в этот день, запили. Четверо парней, которыми предводительствовал Казак, заняли один из угловых столов, пили ракию вместительными чарками, отвратительно ругались, обнимались, пели.

Все четверо были в клеенчатой одежде — грубой, твердой, испачканной грязью и запекшейся кровью. В середине сидел Казак в серой кепке и с красным платком на шее. Товарищи подобрались ему под стать. Пранга — маленький, коренастый, с физиономией разбойника; Куцар — белобрысый парень, высокий и сутулый, с неизменной усмешкой на худом лице; и третий — Цоци — семнадцатилетний безусый мальчишка.

Вечерело. Собралось уже немало людей, и все столы были заняты. Компания Казака начала буянить. Сам он, прислонившись спиной к стене и сдвинув кепку на затылок, пел во все горло:

Ката, Ката,

              мелко злато,

                       неподсчитанное…

Все знали эту песню, сложенную самим Казаком. Пелась она в честь Каты, корчмарки. Как только дело доходило до этой песни, Ката благоразумно исчезала из корчмы. И сейчас при первых же словах песни она исчезла. Мингуш, оставшийся один, раболепно и смиренно исполнял все прихоти пьяных.

Казак несколько раз выходил из корчмы, а вернувшись в последний раз, наклонился к Пранге и сообщил ему что-то, должно быть, очень веселое, так как оба покатились со смеху.

Вдруг снаружи раздались крики:

— Царь Слави! Царь Слави! Беги скорее! Каракачана отравили.

Первым из корчмы выскочил Скучо. Он подбежал к канаве, на которую ему указали, и испуганно завопил: — Бай Слави, бай Слави! Выйди, Каракачан умирает…

В дверях появилась прямая высокая фигура Царя Слави. Он вышел медленно, размеренными шагами приблизился к канаве, вытащил из нее собаку и положил на землю. Бедный пес лежал неподвижно, с вытянутыми лапами и откинутой назад головой, остекленевшие глаза его были широко открыты, из разинутой пасти текла густая пена. Он дышал тяжело, хрипел, как будто его душили арканом. Царь Слави зачерпнул своей шапкой воды из ручья, вылил ему на голову и, присев на корточки, вытер пену подолом своей одежды. Вокруг собрался народ; одни ругали отравителей, другие спешили помочь.

— Разотрите его! Разотрите посильнее!

— Наклоните голову, — может быть, его вырвет отравой.

— Молока! Молока дайте! Мингуш! Ката!

Где вы? Кто-то растолкал толпу, и над собакой склонилась Ката с полной чашкой молока.

Она понемногу вливала молоко в пасть Каракачана и ласково уговаривала его:

— Пей, пей, Каракачан… Выпей еще глоток… Неужели отравили тебя?.. Безбожники! Антихристы!

Царь Слави молча стоял в стороне с непокрытой головой. Лицо его словно окаменело, лишь два раза с трудом процедил он сквозь зубы:

— Волки! Волки!

Потом приблизился, ухватил собаку за все четыре лапы, взвалил ее на плечи и понес к лачуге. Скучо забрал мокрую шапку, палку и побежал следом за ним, посылая проклятия во все стороны.

Через час Каракачан издох в мучениях. Скучо плакал, как ребенок. Он смешно подвывал своим тонким голоском, ласкал пса, становился перед ним на колени, называл его нежными именами и проклинал Казака.

А Царь Слави стоял молча, опершись на палку, с покрасневшими глазами, с помутившимся, безумным взглядом. Они вырыли около лачуги неглубокую яму, положили в нее дорогого покойника и вернулись в корчму.

Компания Казака еще бесновалась. Двое несчастных притаились в темном углу у дверей и заказали ракии. Царь Слави пил молча, а Скучо не умолкал: он считал себя обязанным утешать и поддерживать старика и непрестанно наполнял чарки, приглашая:

— Пей, бай Слави, пей, за упокой души Каракачана…

Со стола Казака их заметили и начали задевать.

— Мингуш, — крикнул Казак, — налей две бутылки для Царя Слави и Скучо, пусть пьют за упокой души Каракачана…

Мингуш подбежал и поднес две бутылки, но Царь Слави их оттолкнул, — ракия чуть не разлилась по полу:

— Убери их!.. Каракачану не нужна отрава… — мрачно сказал он.

Мингуш поставил ракию перед Казаком:

— Отказываются от нее, Казак, не желают.

— Кто? Они? Как, и Скучо отказывается? — закричал Казак.

Скучо испугался.

— Я… я… — засуетился он, — хочу… Дай мне ее, Мингуш, дай…

— Нет, встань, подойди сюда! — приказал Казак. — Я хочу тебе что-то сказать.

Скучо вскочил и, покачиваясь, направился к нему.

— Дай, дай, Казак… хочу, как не хотеть… хе-хе… такую ракийку, — пробормотал он и протянул руку к бутылке, но Казак его остановил.

— Подожди! Не трогай! Скажи, ты знаешь жену Марина?

— Кто? Я? Как ее не знать… хе-хе-хе… а колокольчики, а… колокольчики — дзинь-дзинь-дзинь… а она сама — вот такая (Скучо показал рукой, какая она толстая), и перстни… красные, синие… зеленые… а какие пальчики у нее — пухленькие-пухленькие… хе-хе-хе…

— Все это так. Теперь слушай: она зовет тебя завтра рано утром к себе домой.

— Кого? Меня? — искренне обрадовался Скучо.

— Пойду, обязательно пойду, как только рассветет… Ты имей дело со мной, я не так глуп, как бай Слави, — ты только рот откроешь, а я уже тут как тут…

Но Казак не дал ему договорить.

— Тсс! — приложил он палец к губам и строго посмотрел на Скучо.

— Нет, нет — молчу! Я молчу…

В это время Куцар уронил голову на стол и притворно заплакал.

— Куцар! Куцар! — кричали ему. — Почему ты плачешь? Что случилось? — Но они едва сдерживали смех.

— Ах, оставьте меня, оставьте меня… мамаша померла.

— Ах, бедняжка…

Скучо навострил уши.

— Что случилось? Кто, кто умер?

— Мама… мама померла… — захлебывался смехом и плачем Куцар.

— О-о-о! Бедный я, несчастный, как я буду жить без матушки…

Он одной рукой прикрывал лицо, а другой схватил Скучо и привлек его к себе.

— Ах, скажи, Скучо, — говорил он сквозь всхлипывания, — скажи, браток, есть у тебя мама? Знаешь ли ты, что значит быть сиротой?

— Нет, нет у меня матушки, — вымолвил Скучо.

— Нет? Неужели и ты сиротка, бедненький?

— Я… я… — Скучо хотел что-то сказать, но слезы мешали ему, и он зарыдал в голос: — Ах, мама, мама, мамочка…

Скучо рыдал, не видя, что вокруг него все покатываются со смеху. Из глаз его ручьем текли слезы, заливая морщинистое, обросшее лицо; он вытирал их рукавом, шмыгал носом и голосил:

— Ах, мама, милая мама, мамочка…

— Пранга, стул, стул сюда! — крикнул Казак, — дай ему стул, пусть сядет сиротка…

— Сядь, Скучо, сядь, братец, перестань плакать.

Пранга пододвинул стул, но не успел Скучо сесть, как стул ловко выдернули из-под него, и несчастный повалился на землю, он и без