впереди мелькнул плетень. За ним возникла низкая крыша, потом вторая. Я выдохнул и похлопал Карая по шее.

Деревня стояла в лощине, половину домов скрывал склон. Из труб тянулся дым. Людей на улице почти не было. Разумный человек сидел у печи и благодарил судьбу за отсутствие необходимости ехать в Петербург.

Я уже выбирал двор для ночлега, когда сквозь ветер донёсся протяжный голос. Слова разобрать не удалось. Голос то поднимался, то падал, выдерживая один и тот же торжественный ритм. Следом ответили несколько человек.

Молитва.

Я повёл Карая на звук. Возле церкви стояли две телеги и десятка полтора крестьян. Люди теснились у проруби в широком пруду. На снегу лежали доски, рядом горели два факела, почти бесполезных при дневном свете.

Священник в мокрой рясе читал молитву, подняв крест. Перед ним двое мужиков держали под руки раздетого человека.

У того подкашивались ноги. Голова свисала на грудь, кожа посинела от холода. Его рубаха и кафтан лежали на досках. Рядом плакала молодая женщина, прижимая к лицу платок.

Я остановился у плетня, ещё надеясь, что ошибся. Мужики подняли больного и опустили в прорубь по грудь. Человек захрипел. Тело выгнулось, но сопротивляться он уже не мог. Священник продолжал читать. После короткой молитвы мужики погрузили его с головой и тут же выдернули обратно.

Женщина вскрикнула.

— Довольно! — крикнул я.

Ветер утащил голос в сторону. Никто не обернулся. Мужики снова взялись за плечи больного с намерением в очередной раз окунуть его внутрь хладной воды.

Я бросил повод мальчишке у плетня и протиснулся через толпу.

— Остановитесь! Вы его сейчас убьёте!

Один из державших мужчину повернул голову. Этого хватило, чтобы я перехватил больного под мышки и потянул к доскам. Второй мужик удержал ноги. Вместе мы вытащили человека из воды.

— Кто таков? — потребовал священник. — Обряд идёт!

— Лекарь. И ваш обряд он уже не переживает.

Больной почти не дышал. Я опустился на колени, повернул его голову набок и очистил рот от воды и слизи. Пульс на шее прощупывался частый, слабый. Из груди вырвался судорожный кашель. На губах появилась розоватая мокрота. Он дышал часто, поверхностно, со стоном на каждом вдохе. Даже сквозь шум ветра слышались влажные хрипы.

— Дайте сухую одежду и одеяло! — приказал я.

Молодая женщина первой бросилась к сложенным вещам.

— Иван! Ванечка, слышишь меня?

Мужчина открыл глаза, но взгляд не задержался на её лице. Его снова затрясло. Зубы стучали, пальцы посинели.

Я накрыл его кафтаном и растёр мокрые плечи сухой рубахой. Требовались сухая постель, тёплое питьё и постепенное возвращение тепла.

— Где он живёт? — спросил я женщину.

— Вон там, за амбаром. Третья изба.

— Показывай дорогу.

Священник шагнул между нами.

— Крещение завершить надобно. Раб Божий от раскола отрекается, через купель хворь телесная и душевная отступит.

Я посмотрел на прорубь, затем на почти безжизненного Ивана.

— Ещё одно погружение, и отступит у него только жизнь. Дорогу освободите.

— Ты в таинство не вмешивайся. Кто тебя знает, лекарь ли ты вовсе?

Спорить на ветру времени не было. Я расстегнул плащ, показал сумку с инструментами и бумаги за пазухой.

— Хотите проверить печати — проверите в тепле. Сейчас человек задыхается.

Женщина вцепилась священнику в рукав.

— Отец Алексей, пустите его. Иван уже меня не слышит.

Тот перевёл взгляд на толпу. Крестьяне молчали, но двое мужчин уже поднимали больного с досок. Решение приняли без благословения.

Я присел перед Иваном, перекинул его руку через плечо и поднялся. Ноги у него волочились. Один из крестьян хотел помочь, однако священник окликнул его. Мужчина замер.

Пришлось взвалить Ивана выше и идти самому. До избы было меньше сотни шагов, но к середине пути спину свело, а сапоги дважды скользнули в грязи.

Женщина бежала впереди, распахивала калитку и дверь. В сенях пахло дровами, кислой капустой и дымом. В избе горела лучина, печь ещё хранила тепло.

— На лавку возле печи? — спросила она.

— В постель. Подальше от самого жара. Принеси всё сухое, что есть, и нагрей воды.

Я уложил Ивана на широкую кровать. Женщина назвалась Дарьей. Она стянула с мужа мокрые порты, укрыла двумя одеялами. Я положил к ногам завёрнутый в ткань горшок с тёплой водой и потребовал второй.

Пока Дарья возилась у печи, я достал деревянную трубку. Справа внизу дыхание проводилось хуже, слышалось густое потрескивание, а простукивание давало тупой звук. Пульс переваливал за сотню, жар ощущался даже ладонью.

— Давно он болеет?

— Шестой день. Сначала кашлял, потом жар пришёл. Позавчера бок заболел, дышать тяжело стало. Сегодня утром отец Алексей сказал, что медлить больше нельзя.

— Мокрота какого цвета?

Дарья растерялась. Я показал на тряпицу возле кровати. На ней остались буро-ржавые пятна.

— Такая со вчерашнего дня, — сказала она. — Ночью совсем худо было. Он всё вставал, воздуха искал.

Я приподнял изголовье свёрнутым одеялом. Полусидя