принести записную книгу. Показания заняли почти час. Я назвал всё услышанное в доме, перечислил людей, описал операцию, лауданум и побег. Под текстом поставил подпись. Офицер добавил собственную приписку о моём участии в задержании банды и приложил лист к бумагам Карташева.

К Ельцу мы возвращались вместе с пленными. Серую кобылу я отдал у заставы и пешком добрался до постоялого двора.

Карай встретил меня громким ржанием и едва не снёс плечом. Хозяйка стояла рядом с кухонным мальчишкой. Его голову уже обрили, а вещи кипятились в большом котле. Увидев кровь и грязь на моём кафтане, женщина перекрестилась.

— Господи, да где же вас носило? Ночью пришёл человек, сказал, что вы уехали. Потом ваш конь чуть руку ему не откусил, и он убежал.

— Карай сегодня оказался умнее многих людей.

Я обнял коня за шею и несколько секунд просто стоял, прислонившись лбом к мокрой гриве. Тело требовало еды, сна и хотя бы одного дня без седла. Разум напоминал о месяце дороги до Петербурга и тучах, ползущих с запада.

Хозяйка накормила меня вчерашней кашей с мясом. За постой денег брать отказалась, сколько я ни настаивал. Через два часа от заставы прислали мальчишку с моими бумагами и короткой запиской: постовой Степан пережил дорогу, кровотечение не возобновилось, городской лекарь уже занимался раной.

Этого было достаточно.

Я закрепил сумки, проверил кремень пистоля и затянул подпругу. От трактира до северного выезда улицы успели наполниться людьми. Город жил обычным утром, почти ничего не зная о том, что купеческий обоз мог не доехать до торговых рядов.

У заставы дежурил тот самый постовой, которому вчера я советовал беречь печень. Он увидел меня и усмехнулся.

— Вам, лекарь, в каждом городе обязательно кровь пускать?

— Я бы предпочёл ограничиться ужином и мягкой постелью.

— Тогда счастливой дороги.

Глава 4

Скучных дней мне всё-таки досталось три. За это время никто не пытался перерезать мне горло, не просил извлечь пулю под наведённым пистолетом, не устраивал налётов на купеческие обозы, да и с политическими интригами вышла накладка. Я ехал на север, спрашивал дорогу у встречных и к вечеру искал место, где Карай мог получить овёс, а я — крышу над головой.

И погода портилась каждый день. Дождь набирал обороты и становился только холоднее. Сначала в нём попадались редкие снежинки, таявшие ещё в воздухе. Потом белые хлопья начали задерживаться на плаще и гриве Карая. По ночам ветер выстуживал избы, а утром возле колодцев появлялись тонкие стеклянные корки. Лужи у дороги схватывались льдом и ломались под копытами с тихим хрустом.

До Петербурга оставалось больше половины пути. У меня имелся один конь, две сумки и весьма приблизительное знание русской географии восемнадцатого века.

Карту Карташев достать не сумел. Дорогой приходилось узнавать направление у крестьян, обозников, постовых и любого человека, бывавшего дальше соседнего прихода. Один советовал ехать через волость, второй уверял, что мост размыло, третий посылал к летнему броду. Я выбирал самый убедительный вариант и надеялся к вечеру не увидеть ту же мельницу с другой стороны.

Навигатор в прошлой жизни раздражал меня, если ошибался на сотню метров. Сейчас я отдал бы за спокойный женский голос, обещающий поворот через пятьсот метров, половину оставшихся денег.

Карай шёл всё медленнее. Грязь тянула копыта, колеи заставляли обходить разбитые участки. Иногда за день мы проходили меньше тридцати вёрст. Мороз сначала скуёт дорогу, затем глубокий снег занесёт развилки, и любая ошибка закончится ночёвкой посреди леса.

Без карты и попутчика я мог уйти в сторону или потерять тракт во время метели. В двадцать первом веке хватило бы звонка спасателям. Здесь спасателям ещё предстояло родиться.

Поэтому останавливаться дольше необходимого я себе запрещал. К полудню давал Караю отдых, проверял копыта и подпругу. До темноты старался добраться до жилья. После Ельца мягкая постель превратилась в роскошь, способную украсть утренние часы.

На четвёртый день дождь окончательно уступил место мокрому снегу. Утром хлопья падали почти отвесно. К полудню ветер усилился и погнал их вдоль дороги. Белая крупа била в лицо, забивалась под воротник. Низкое небо слилось с полями, ближайшие деревья расплылись серыми пятнами.

Я натянул шляпу ниже и позволил Караю искать край колеи. За последним селом мне обещали деревню в пятнадцати вёрстах. Она должна была появиться ещё час назад.

Вместо крыш впереди лежала белёсая пустота. Ветер усилился рывком. Карай остановился и замотал головой. Снег облепил ресницы, из ноздрей валил пар.

— Я тоже недоволен, — сказал я и наклонился к его шее. — Только обратно мы дорогу уже не найдём.

Конь фыркнул, выражая обоснованное сомнение в умственных способностях всадника.

Следы исчезали на глазах. Я спешился, взял повод и пошёл впереди. Под свежим снегом скрывалась жидкая грязь. Сапоги проваливались по щиколотку, плащ тянул назад. Через сотню шагов пришлось остановиться, чтобы отдышаться.

Справа проступила тёмная полоса. Я принял её за лес и свернул туда, рассчитывая укрыться от ветра. Через несколько минут под ногами захрустела сухая трава, затем показалась глубокая канава. Значит, мы вышли к краю дороги. Направление удалось сохранить.

Я снова сел в седло и держался за канаву, пока та не ушла под нанос. Оставались ветер, память о поворотах и Карай, который упрямо возвращался левее.

Спорить с ним я перестал. Конь чувствовал дорогу копытами лучше, чем я видел её глазами. Через четверть часа