всякий знает, что молоко получают от свиней. Или держать волов да лошадей, чтобы тянуть плуг, когда всякий знает, что, если не можешь удержать трактор на ходу, берёшь хрюкачей тащить всё, что нужно тащить. А хрюкачи — это просто свиньи побольше, другой породы. От свиней же получают и мясо, и кожу, и шерсть. Гарм, остроспинка, что спит снаружи, у дома, на случай если Секкеры придут красть еду или детей, — просто иная порода свиньи, которую не едят, не стригут и не доят.

Лифф нравятся уроки Миранды, но в то же время от них ей делается не по себе, будто какую-то её внутреннюю часть вынули, вымыли, и теперь она сидит внутри неё не совсем так, как надо. Потому что, рассказывая им всё это, Миранда как-то делает Имир и Приземление меньше. Она берёт «как всё есть» и «как всё должно быть», которые всю жизнь Лифф были двумя по большей части совпадающими кругами, и слегка их растаскивает. И тогда мир выглядит уже не таким приятным и не таким совершенным, что бы там ни говорили все взрослые. И Лифф видит те угрюмые взгляды, что по-прежнему достаются Миранде. Изо дня в день их всё больше. И Лифф тревожится.

После одного утреннего урока она задерживается и помогает учительнице убрать грифельные доски и мел, а потом спрашивает про птиц.

— Боюсь, никаких птиц на Имире нет, — говорит Миранда. — Это не из тех видов, что привезли.

— Но я их видела, — пока они вдвоём выходят из школы. — В лесу. Когда искала деда. Как я вам и говорила.

Снова этот неловкий взгляд, какой бывает у взрослых, но от Миранды он ранит глубже.

— Лифф… — отчаянно силясь быть дипломатичной, видит Лифф. — Ты же понимаешь, что никак не можешь даже…

— Смотрите! — Тычет пальцем в небо. Может, это лишь потому, что ей не хочется, чтобы Миранда закончила ту фразу, но провидение на сей раз на её стороне. Две крапинки кружат над Приземлением, точь-в-точь как в её сне. Миранда, прищурившись, глядит вверх, и её рот раскрывается, чтобы это отрицать, потом захлопывается прежде, чем отрицание успевает выбраться наружу.

— Проклятье, — только и говорит она и после этого больше не даёт себя разговорить.

2.2 Миранда

Почти сошла за свою. Настолько, что пробыла здесь целый сезон, толком и не осознавая, что всё-таки не поняла этих людей достаточно, чтобы сойти за одну из них. Миранда, учительница. Шпионка.

Они высматривают шпионов, и это лишь одна из тех вещей, которых она не поняла и которые оставили её чуть-чуть выбитой из здешнего ритма жизни. Все — или, по крайней мере, большинство взрослых — держат ухо востро. На фермах за окраиной Приземления есть ружья и есть собаки. Или не собаки. Большие свиньи с лютыми клыками и злобным визгом, что пробирает тебя до самого нутра; смышлёные, как свиньи, и верные, как собаки, они поднимают свирепый визгливый гвалт, стоит чужаку хоть на миг задержаться у ворот. Никто не говорит почему.

И Поминовение, только что миновавшее, когда она неловко стояла с Фабианом и остальными. Те странные слова, которые явно были просто Словами, Которые Мы Говорим, недоступными ничьему настоящему пониманию или памяти. Не было ни малейшего шанса просто подойти к кому-нибудь и спросить: «Так в чём, собственно, культурная значимость всего этого?» — потому что все и так знали. А задай ты этот вопрос — и вдруг сам стал бы одним из тех, кого все они украдкой высматривали, хотя никто не говорил почему. Ей не хотелось переступать эту черту. Не хотелось выяснять, что они сделают, если узнают, что она не из «наших», а из «них». Это сводило с ума, потому что никто толком не сказал, кто такие эти «они». Предварительная подготовка, что она прошла перед прибытием, намекала на веру в неких «них», но она не приняла это особенно всерьёз. Наверняка это просто чудачество местных, обычай, достойный изучения. Так что идея надолго проскользнула под культурным радаром Миранды и остальных. Словно был некий бука, чудище во тьме, притаившееся в лесу присутствие, — и назвать его значило бы его призвать.

Секкеры. Изредка случайное упоминание. Иногда — как проклятие. Она и остальные засели в мастерской, которую занял Фабиан, и всё это обсудили. Сепаратисты — таков был один из вариантов. Потому что процентов на девяносто вся ситуация внушала Миранде ощущение, что там, снаружи, есть другие люди. Ровно до того момента, как она дошла до причины, почему никто ни разу не смотрит на эту проблему прямо и не говорит о ней в открытую. Будь там, снаружи, соперничающая община людей — конкуренты за ресурсы, пространство или политическую власть, или противники по идеологии, — о ней бы говорили. Это же просто здравый смысл. Угрозой «них» ты сплачиваешь свою общину. Ты определяешь «нас» через то, что мы не «они». А чтобы это сделать, нужно сообща определить «их», поносить их, мастерить чучела на потеху и всё прочее в том же цирковом духе. То же самое — и даже пуще — делают, если «их» на самом деле нет, но хочется притвориться, что есть, чтобы подделать всё ту же общинную спайку. Но в Приземлении всё работало не так.

Её товарищи полагали, что никаких «них» нет. Потому что тем пришлось бы уметь прятаться — и не только от местных Приземления, но и от предварительной разведки, которую Фабиан провёл перед их прибытием. В открытом обсуждении Миранда соглашается. Про себя — сомневается. В конце концов, Приземление владеет лишь крохотной частью мира Имир. Места хватило бы на миллион Приземлений. Или, может, Приземлению досталась вся хорошая земля, весь скот, вся та шаткая раскрутка экосистемы, что дала этим людям возможность выцарапывать здесь своё аграрное существование. Но будь там, снаружи, целая другая община людей, лишённых всего этого, Миранда не могла вообразить, чтобы столкновение народов было настолько тихим. Похоже, никто не готовится к боевым дружинам, налётчикам или варварской орде, что выволакивает боевые ладьи на речной берег. Она подслушала сотню разговоров в общинном центре и питейном логове, что звали Рисовым домом, и люди толковали о пропавшей скотине — то одна голова, то другая, — гадая, проломил ли зверь ограду и удрал, или, может, его увели. Люди предостерегали детей насчёт чужаков и наказывали не мешкать по дороге домой, но при этом фермерские дети, которых учила Миранда, порой отмахивали до дома по семь-восемь километров, и никто не намекал, что им нужен провожатый.