Во сне она стоит прямо в центре Приземления, точно как прошлой ночью на Поминовении. Только толпы нет. Плоский, ясный свет зимнего утра, сухого, как кости, потому что дождей до прихода Грозы, дней через шестьдесят, почти не будет. Ни души. Все двери распахнуты. Она могла бы прямо сейчас войти в чей угодно дом, увидеть нутро мест, куда наяву никогда не заглядывала. И, конечно, это сон, так что ей и в голову не приходит это сделать, хотя наутро она клянёт себя за упущенную возможность. Но во сне это и не возможность. То, что город весь в её распоряжении, — это не хорошо. Она мечется от места к месту, невозможно быстро, покрывая расстояние от Первого древа до дома, оттуда до школы, до Рисового дома, до всех знакомых мест, — и нигде никого. Ни звука, ни животных, и поля бесплодны. Ничего, кроме пустых, полых зданий, что раскинулись вокруг ржавого остова челнока, который доставил сюда предков всех и каждого. Здания к тому же все обветшалые, будто годами не было рук, чтобы чинить и латать. Только они, тишина да огромное пустое небо. И она. Одна она. Последняя. Ужас сна не в том, что все мертвы, а в том, что она всё ещё жива.

Потом она просыпается наутро после Поминовения, как просыпалась каждый год почти всю свою жизнь. Сон, вероятно, навеян словами и странными украдкой взглядами тех, кто знает, да слишком обильной, слишком поздней трапезой. И, без сомнения, чересчур разыгравшимся воображением. Она рассказывала родителям про этот сон, но что им, собственно, с этим делать? Разве что указать, что сны — не явь. Дядя Молдер снова крутит пальцем у виска, и она перестаёт рассказывать людям о своих снах. Ей теперь двадцать шесть — что по старой классной мерке было бы почти тринадцатью на Земле. Достаточно взрослая, чтобы её припрягли к любой работе на ферме, слишком взрослая для глупых вопросов или чтобы придавать снам хоть какое-то значение.

Вот только в этом году, проснувшись после сна, она замечает нечто иное. Нечто, чего она даже не помнит, чтобы приметила, пока бежала по пустым улицам сна-Приземления, но что вспоминает задним числом. То огромное, зияющее зимнее небо, плоское серое небо мёртвого года, было не совсем пустым. Она видела две тёмные точки, кружащие в вышине. Тёмные крылья на ярком небе.

После Поминовения Миранда оставляет историю. Потому что, впервые осознаёт Лифф, историю они прошли. Рассказывать-то, по сути, особо и нечего. Есть та малость, что кто-либо знает о Земле, есть Путешествие, есть Основание, а потом — поколения от её деда, впервые ступившего на Имир, до самого нынешнего дня. Миранда даже, кажется, немного растягивала рассказ, добавляя подробности, каких никто прежде не слыхал; всякое про Землю, что звучало скорее как выдумка, чем как история. Сведения о корабле Холта, о которых сам Холт никогда не упоминал. Пока однажды после школы к ней не пришли поговорить кое-кто из родителей, и она перестала выдумывать новое, чего никто прежде не слыхал. Вот и всё с историей, мальчики и девочки. Лифф почему-то никогда прежде об этом не думала — до чего мелок фундамент Приземления. Наверное, это «почему-то» коренится в том, что все учителя до Миранды занимались одними буквами да цифрами, да и того самую малость. Она начинает понимать, что настоящее образование не отвечает на вопросы — оно лишь учит тебя их задавать.

Теперь, на исходе зимы, Миранда взялась за науку. Она рассказывает им истории про животных — правда, не про говорящих. Учит об экосистемах и о том, что чем занято, и почему мухи, что будут ликующе роиться, едва настанет лето, важны для деревьев и растений, и зачем нужны жуки, — хотя всякий ребёнок знает: топчи всякого жука, какого увидишь в амбаре или в доме. Потому что жуки нужны, чтобы поедать мёртвое и не давать ему повсюду скапливаться. Но жуки этого не знают, и для жука твой зерновой амбар — просто уйма мёртвых вещей, которые надо съесть. Вот почему нам нужны пауки, говорит всем Миранда. Потому что пауки едят тех жуков, которых надо съесть, и вот почему никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах нельзя убивать паука. На этом она очень настойчива. Потом она идёт дальше — потому что после нескольких дней такого даже самый тугой ребёнок улавливает мысль, что эти вещи едят те вещи, а те вещи едят ещё какие-то вещи, и всё это идёт по кругу, и вот так устроен мир. Миранда начинает говорить о Почему.

Первым делом она снова заводит речь о Земле, потому что это, оказывается, не только для урока Истории. «У кого есть книга сказок?» — спрашивает она, и рука Лифф взлетает вверх вместе с руками половины класса. У Миранды та же книга, и она читает им кусочек из неё — про девочку, заблудившуюся в лесу, которую выводит наружу… Лифф уже приготовилась, что это будут птицы, но нет — вообще-то лис. Лис выводит её. «А кто когда-нибудь видел лиса?» — спрашивает Миранда. Ни одна рука не поднимается, потому что никаких лисов нет. За пределами историй они не существуют. Миранда объясняет им, что это потому, что лис был земным животным, которого не привезли на Имир, — как свиньи, мухи и жуки — земные животные, которых привезли. Земных существ — она употребляет слово «виды» — перевезли немного, или, по крайней мере, немногих Основателям удалось прижить. Буквально каждое живое существо на Имире вынуждено усердно трудиться, чтобы шаткие леса планетарной экосистемы держались и у людей было всё, что им нужно. Так что не злись на всех мух скопом только за то, что они кусают тебя на исходе лета.

Лифф всё это впитывает и чувствует, как её голова немного раздаётся вширь. Ей это кажется совершенно разумным и в то же время отдаёт любопытным привкусом запретного. Ни один другой учитель никогда об этом не заикался, да и родители наверняка не собирались её этому учить. Ей это знание для работы на ферме без надобности. Есть определённый способ делать вещи, который нужен ферме, — вот так они их и делают. Вот так ферма и выдаёт то, что им нужно, — большую часть времени. Но теперь Лифф думает обо всём том, что просто принимала на веру в историях. Обо всех животных, которых на деле не существует, и о том, что делают люди, чего не делает никто. Вроде того, чтобы доить корову, когда