Это порадовало бы мать и утёрло бы нос дяде Молдеру. И у неё была бы история, чтобы рассказать в школе. Она была бы Лифф Холт, достойной имени, что унаследовала от первого человека, ступившего на Имир. Самого первого сошедшего с челнока — капитана Хеореста Холта.

Примерно тогда она и осознаёт, что тропы больше нет — исчезла так полностью и бесследно, что она уже гадает, находила ли её вообще раньше. В конце концов, до того как Йотта о ней обмолвилась, она её ни разу не видела — за все свои скитания. Может, это была всего лишь дождевая промоина, а вовсе не дорога в глубину леса, вверх по холмам, к пещере Ведьмы. В конце концов, никаких ведьм не бывает. А бывают заблудившиеся в лесу девочки. В отличие от ведьм и говорящих зверей, это то, что реальный мир вполне способен вместить.

Она перестаёт идти, застывает совершенно неподвижно. На всякий случай достаёт складной нож и вырезает на ближайшем дереве стрелку — говорящую ей, где она была, когда поняла, что заблудилась, и в каком направлении двигалась. Она ищет собственные следы, но ковёр опавшей хвои самодовольно проглотил их, а кишащие жуки, которых вывел дождь, пожирают их, как маленькие трупики.

Она ищет приметы. Есть один заросший лишайником камень, вокруг которого деревьям волей-неволей пришлось расти, вместо того чтобы его сдвинуть. Он почти с неё ростом, прикатился сюда с дождями целую вечность назад и теперь — постоянный житель, зажатый стволами. А в остальном деревья тянутся во все стороны, и, хотя одни целы, а другие потрёпаны бурей, повреждения распределены так равномерно, что ни один путь ничем не выделяется. Ей не за что уцепиться, кроме своей вырезанной стрелки, а кто знает, в какую сторону она на самом деле двигалась, за неимением тропы?

Вниз по склону, говорит она себе. Вниз по склону — домой. Но обнаруживает, что ноги и без того уже несли её вниз, а беда с холмами в том, что они всё равно идут то вверх, то вниз. Вверх по склону, говорит она себе. Вверх, пока не заберётся достаточно высоко, чтобы увидеть, куда идти и где на самом деле верх и низ. Она не паникует. Она внучка Хеореста Холта. Он нашёл путь через весь космос, чтобы доставить свой народ на Имир; она найдёт путь из леса.

И вот она идёт вверх, но вверх, кажется, всё не кончается, и ей никак не забраться достаточно высоко, чтобы увидеть за бесконечной вереницей деревьев. Она снова идёт вниз, но за спуском почему-то всегда оказывается новый подъём, будто каждый шаг может лишь уводить её дальше от дома. Спустя долгое время, когда тьма медленно просеивается вниз сквозь верхушки деревьев с наступлением вечера, она выходит к заросшему лишайником камню и своей отметке-стрелке, вырезанной на одном из деревьев.

Лишь тогда она сдаётся и ищет помощи. Она пьёт немного воды и ест немного хлеба, вспоминая ту единственную историю, где дети в лесу оставляют след из крошек, и гадая, что это были за леса — без прожорливых жуков, что и сейчас выстроились у её ног в очередь за всем, что она обронит. Потом она встаёт и принимается кричать, звать на помощь, просто шуметь. Прямо сейчас, даже если Секкеры окажутся настоящими и явятся её изловить, — по крайней мере, с ними можно будет поговорить. Она могла бы стать умной девочкой, что обманом заставит чудище её отпустить и упасть в собственный котёл, а не глупой девочкой, что ушла в лес и не вернулась.

Её голос отражается от холмов и в то же время глушится деревьями, но она продолжает вопить и визжать так громко, как только может; зовёт родителей, деда, Ведьму и рыщущие ватаги Секкеров — разве не полагается им красть непослушных детей? Почему они упускают такую золотую возможность? Потом она охрипла, горло саднит, и она совершенно, совершенно уверена, что её голос не долетел ни до дома, ни до чьего бы то ни было дома. Слышат её одни лишь жуки, и ни один из них не оказывается той полезной говорящей породы, которую так любят истории.

Когда она оборачивается, там стоят двое.

Увидев их, она снова кричит. Они всего в паре метров, подкрались, пока она так шумела. Двое в длинных пальто, будто путешествовали под дождём. Незнакомцы с острыми носами и тёмными глазами. Один стоит, другой сидит на камне, подтянув колени к подбородку, отчего их головы оказываются почти на одном уровне. Лица у них очень похожи — близко, как у брата с сестрой. Она не уверена, кто из них кто, пока сидящий не заговаривает голосом, звучащим женски.

— Ей не полагается здесь быть, Гетли. — Она подаётся вперёд, пригвождая Лифф своими острыми чёрными глазами.

У Гетли, её брата, на лице нет никакого выражения — в сравнении с пронзительно-испытующим взглядом сестры. Лифф никогда прежде не видела на живом человеке лица, настолько лишённого всякого оживления.

— Гетли, — снова говорит женщина, не сводя глаз с Лифф, — она новенькая.

— Можно мы её съедим, Готи? — рассеянно спрашивает мужчина, и Лифф внезапно оказывается той самой девочкой из тех историй, зная, что ей и впрямь придётся быть очень умной, чтобы ускользнуть от этих двоих. Умной, потому что она знает: просто бежать не поможет. И, едва у неё возникает эта мысль, женщина уже соскочила с камня и очутилась у её локтя, взметнув тёмной тканью. Она разглядывает вырезанную на дереве отметку.

— Новенькая, — бормочет она, склонив голову на шее, которая кажется чересчур текучей, и уставившись на Лифф. Мужчина у другого её локтя, снова совершенно неподвижный после столь внезапного движения. Женщина принимается перебирать рукав пальто Лифф, ткань на спине, пальцы ощупывают материю, а сама она таращится на всё, к чему прикасается. Ни тот, ни другая не встречаются с ней взглядом, хотя постоянно смотрят друг на друга.

— Я иду навестить деда, — выдавливает Лифф. — Я несу ему вот эти… — фонарик, нож, книгу, — хлебные крошки. — Всё, что осталось от захваченной ею корки. А потом, поскольку признание не стоит ей ничего, кроме гордости: — Я потеряла тропу.

— Тропу, — эхом повторяет женщина, снова взглядывая на брата.

Он на Лифф так ни разу и не посмотрел, но теперь говорит:

— Да, тропу. Ты помнишь. Когда-то была тропа. — Звучит так, будто он шутит шутку, которую Лифф понять не полагается, и его сестра Готи, кажется, тоже её не понимает.

— Тропу, — повторяет она снова. И тут, вздрогнув, Лифф осознаёт, что всё