А там они все вместе, крошечные, сидели в корзине сине-желтого воздушного шара в полёте. Сибилла помнила этот красочный воздушный шар и гротескный, кричащий логотип FUJI на полотне. Зато она совершенно не узнавала девочку, пристально смотрящую в объектив. В этом и заключался весь парадокс её разбитой памяти. В ней не было никакой логики.

Она понимала, что поиски плюшевой лисицы превращались в настоящую навязчивую идею. Сибилла внимательно изучала каждую фотографию, отчаянно ища эту призрачную игрушку, о которой ей рассказывал отец. Как бы она ни пролистывала страницы, нигде не видела ни следа. Как будто его и не существовало. И все же он существовал, ведь она держала его в руках. Ее сердце продолжало шептать ей, что это была любимая игрушка ее сына, словно глубокое, бессознательное воспоминание, в то время как разум кричал об обратном. Ей хотелось бы руководствоваться разумом. По-настоящему. Но наличие флешки было чистым анахронизмом. Кто-то, несомненно, откопал эту коробку. Но кто? И зачем?

Она убрала альбом в коробку и открыла второй, гораздо более свежий. Устроившись на полу, чтобы его пролистать, она разглядела, вырезанную ножом в старом камне стены, почти у самого пола, вдоль плинтуса, надпись. - Я не Клод. - Клод… Имя отца Эрвана. И имя того худого мужчины из её снов. Она никогда раньше не замечала этих следов. Что они здесь делали? Что означали эти слова?

Она вернулась к альбому, сбитая с толку. Листать его — значит слышать, как её Котик хохочет во весь голос. Это значит чувствовать его тепло, прижатое к ней. Это скручивало ей живот, словно осколки колючей проволоки. Эти страницы — это также её история с Эрваном. Их отношения. Их любовь. В эпоху цифровых технологий её спутник был одним из тех редких людей, которые по-прежнему снимали на настоящую зеркалку, проявляли плёнку и бережно хранили снимки. У неё осталось смутное воспоминание об их встрече — толпа, алкоголь, музыка. Эрван объяснил ей, что они познакомились в баре в 11-м округе Парижа в марте 2015 года, то есть примерно за год до смерти Тома. В то время она работала в магазине одежды. Они сразу понравились друг другу и с тех пор не расставались. Стертый кусочек её памяти.

Она продолжила просматривать альбом. Там было много фотографий её спутника, одного. Он так широко улыбался в объектив, что она подумала: наверное, они были счастливы. Наверное, она любила его всем сердцем — это было видно как на ладони. Однако от этой безумной любви сейчас остались лишь чернила на глянцевой бумаге. Почему же её сердце не отзывалось на это, несмотря на амнезию?

На снимках, где они появлялись вдвоём, Сибилла никогда не показывала лицо анфас. Всегда в три четверти, спиной, наполовину скрытая. Её лицо оставалось неуловимым. Как будто само её существование было лишь ускользающим силуэтом, мираж, вот-вот исчезнет. Это вызывало у неё странное ощущение. Странное чувство чуждости. Она провела пальцами по пустым местам на некоторых страницах. На них были видны следы клея. В её голове промелькнул новый образ: фотографии, горящие в пламени камина.

Вдруг она почувствовала руку на своём плече. Эрван присел рядом с ней, погладил её напряжённую шею. Она закрыла глаза, наслаждаясь этим прикосновением. Эти массажи… Её тело, оно-то, не забыло.

— Я присоединюсь к тебе через минуту, мне осталось убрать внизу еще пару мелочей. Я думал, что ты спишь. Хотел убедиться, что всё в порядке.

Сибилла постаралась улыбнуться ему.

— Да, всё в порядке. Спасибо, что спас вечер от полного провала.

— Твои родители волнуются, это нормально. Твой отец, несмотря на свою суровую внешность, очень дорожит тобой.

— Он не особо это показывает…

— Им тоже нелегко.

Она кивнула, а потом снова сосредоточилась на альбоме.

— Эти пропавшие фотографии — это как-то связано с моим прежним лицом, да?

Эрван сел. Она уловила смирение в его жестах, в чертах лица.

— Ты принимала много обезболивающих после операций, поэтому те несколько недель, что последовали за твоим выписыванием из больницы, до сих пор остаются в твоей памяти очень смутными. Ты избавилась от этих воспоминаний, когда переехала ко мне в конце своего выздоровления. Речь не шла о том, чтобы ты возвращалась домой одна. Ты также заставила меня удалить всё из моего телефона…

Сибилла внимательно слушала. Больница, врачи… Всё исчезло в небытие.

— Ты больше не хотела видеть своё прежнее лицо. Ты даже заставила меня пообещать, что я больше не буду тебе об этом говорить. Оно было разрушено в результате аварии, а ты навсегда вычеркнула его из своей жизни.

Сибилла задумчиво провела пальцем по линии челюсти. Слегка надавливая, она чувствовала металлические конструкции, винты под кожей. У неё не осталось ни одного мысленного образа своих прежних черт лица, кроме той размытой картинки, которую она мельком увидела в очках санитара.

— Ты же где-то сохранил мою фотографию, верно? — спросила она.

Они впервые завели эту беседу. Он сжал губы и в конце концов покачал головой.

— Ни одной… Что случилось, то случилось. Мне тоже больше не хотелось жить прошлым. Какой в этом смысл?

Сибилла заметила, что он замялся, прежде чем ответить. Возможно, он где-то спрятал портрет той, которую встретил и в которую влюбился. Если это так, могла ли она его за это упрекнуть? Она закрыла альбом, охваченная ощущением головокружения. Если бы у неё сегодня появилась возможность увидеть, как она выглядела раньше, сделала бы она это? Ей вдруг показалось, что множество фундаментальных вопросов проносятся в её голове только сейчас. Как будто она только что проснулась.

Она повернулась, прижалась к Эрвану. Ей нужна была его теплота, прикосновение его кожи, его успокаивающий голос у ее уха. Это она знала в самой глубине души. Без Эрвана она перестала бы существовать.

— Я уже не та, кого ты знал, — прошептала она ему на ухо. — Как ты можешь продолжать любить меня?

— Конечно, люблю, ты тот же человек, что бы ты ни думала. Твоё лицо, конечно, изменилось, но… это всё-таки твоё лицо. Это тот же взгляд, который пронзил меня в тот вечер…

Он отодвинулся от неё и улыбнулся ей.

— Да и твой характер остался прежним. Чертовски упрямый, как только у тебя что-то закрутится в голове!

Он поцеловал её в губы.

— Ладно, я доберусь до уборки. Мне ещё нужно разобраться с бумажной волокитой перед отъездом. Тебе лучше лечь спать, завтра придётся всё перенести вниз и