они стояли снаружи, и юноши забирались на подоконники, махали им. Это выглядело странно, потому что они не улыбались.

Другие находили предметы, на которые можно уронить взгляд, и сверлили их им до дыр. Я видел, как они испуганно оборачивались проверить, не заметил ли кто-то.

Меня взяли в ракетные войска.

На вокзал мы вместе со взводом шли пешком. Зеленые, в новеньких берцах, с черной сумкой «Армия России» в одной руке и пакетами с прошлой одеждой в другой. Самые шустрые называли ее гражданкой.

Нам сигналили машины. Из окон высовывались головы, кричали и улыбались. Я все думал, что мы этого не заслужили, но было приятно. На перроне нам дали попрощаться с близкими. Потом тронулся поезд. Несколько парней плакали, и никто им ничего не сказал. Большинство снимали берцы и залепляли стертые в кровь пятки пластырями.

В часть мы прибыли следующей ночью. Нас выстроили в шеренгу. Вскоре мы будем называть его взлеткой, но пока для нас это был коридор. Капитан осматривал наши вещи.

– Ебать, Хемингуэй в оригинале! – капитан достал из моей сумки книгу и держал ее над головой.

Я обрадовался, потому что решил, что это нас сблизит или что-то такое. Что мы поймем друг друга на каком-то уровне. А он просто ярко выразил удивление. И все.

Наши дни состояли из маленьких историй, которые приключались с нами, и мы потом рассказывали их и слушали, потому что делать больше все равно было нечего. А еще мы как будто боялись, что что-то произойдет без нас, и мы об этом не узнаем. Что жизнь пройдет мимо.

Мы еще не знали, что в армии все, что происходит, происходит сразу со всеми. Первые несколько недель кто-то упорно справлял нужду мимо дырки в полу. В итоге всю роту выстроили на взлетке, и мы по одному заходили в туалет, набирали ведро воды и выливали его в унитаз. Это было одно из тупейших занятий в моей жизни. Мы простояли так несколько часов. На следующий день кто-то все равно насрал в мусорку.

В другой раз Чеченец грубил младшему офицеру. Ефрейтор или младший лейтенант, не помню. Что-то мелкое и неважное. Он был крупным молодым мужиком, и достаточно было взглянуть в его глаза, чтобы понять, что у него добрейшее сердце. Никто не воспринимал его всерьез. Так что он делал самое глупое, что только можно было сделать, и прикидывался злым.

– Садись! – Его любимая команда. – Раз. Два. Ра-а-аз. Ра-аз. Раз. Два!

На раз мы садились. На два вставали.

– Полтора! Полтора! Пол-то-ра!

Нас было человек сто. Единственным, кто не сидел сейчас в планке, был тот самый Чеченец. Офицер типа хотел его воспитать. Пробудить в нем совесть или что-то вроде того. Мы орали, из наших судорог в коленях рождались одни из самых метких ругательств, которые я когда-либо слышал.

А что Чеченец? Он даже не моргнул.

В тот момент я ненавидел его всем своим естеством, самой своей сутью – не думаю, что я когда-то испытывал что-то более сильное. Я ненавидел его глубже, чем любил кого-либо за все свои двадцать лет. Это было одним из самых приятных ощущений на свете.

Раз в неделю у нас был банный день, и мы шли на другую сторону части мыться. Как таковой бани не было. То есть там не было парилки и всего такого. Обычная ванная комната, только размером со спортзал, и ничем не прикрытые душевые.

Однажды по пути туда, на аллее, ведущей к воротам наружу, среди цветов стояла женщина в гражданке. Лето было особенно щедрым в тот вечер. Было тепло, и мы ощущали сладкий запах каждой маленькой жизни. Женщина была в платье и на каблуках и опрыскивала кусты, стригла стебли.

– Рав-не-ние на-лево, – сказал кто-то в строю.

Мы и так все на нее смотрели. Не то чтобы мы совсем не видели женщин. В части был целый женский взвод. Но все они были из нашего мира. Она же была из другого. Она казалась нам ангелом. Мы пытались удержать само ее существование в своих бритых головах.

Перед входом в душевые стояла медсестра и осматривала наши мошонки и головки членов. Она проверяла, нет ли у кого-то из нас заболевания, которое может передаться другим и прикончить всю роту. Большинство из нас еще никогда не были так близко к женщине. Насколько мы могли судить, это и была любовь.

Чеченец то ли действительно профессионально занимался единоборствами, то ли я и все остальные просто так решили, потому что он с Кавказа. Связываться с ним никто, и я в том числе, не хотел.

Только вот прямо у моей койки была табуретка, и очень удобная табуретка – она стояла у столба. На лекциях можно было на него опереться, и это уже получался стул или даже кресло.

Чеченец просто взял и сел на нее.

– Это моя табуретка, – сказал я.

– И чё теперь?

– В смысле? Что это вообще значит? Иди на свое место.

Я еле стоял на ногах, но за ту табуретку был готов умереть. В конце концов я достал ее из-под него, и его приятель уступил мне свое место у другого столба. Все занятие я продолжал прокручивать в голове этот кошмар.

Когда очухался, офицер раскрывал секрет, как мы победим американцев. Весь последний час я был уверен, что лекция посвящена Пушкину. В начале точно зачитали стихотворение.

– Англосаксам, чтобы отдать команду, надо произнести минимум два слова. Обычно больше. А нам всего одно: «Ебашь!» – и ракеты уже летят через океан.

Это может показаться странным, но он был одним из нескольких офицеров, которых я уважал. Само слово «офицер» ему шло. Я думал, что, если когда-то будет война, мне будет спокойнее оттого, что в армии есть такой человек.

После присяги он напился и выпал из окна. Ничего смертельного, второй этаж. И все-таки. Наверное, это должно было изменить мое отношение к нему. Не знаю, после этого он нравился мне еще больше.

После лекции я выходил из туалета и в дверном проеме натолкнулся на Чеченца. Я надеялся, что он все забыл, и тогда и я смогу все забыть.

– Какие-то проблемы? – сказал он. Весь его вид кричал проблемой.

– Нет, – мой язык онемел. – У тебя?

– Петух.

Я был уверен, что он прибьет меня прямо там и тогда. Терять было нечего, так что я его послал. Он ничего не отвечал. По крайней мере, не словами. Мы пялились друг другу в черепную коробку.

– А глазки-то бегают, – наконец сказал он.

Бегают! Он и не догадывался, что каждая часть его лица была батутом, и мой взгляд прыгал на них, как в последний раз. Я не нашелся что ответить.

Он забил мне стрелку после присяги. Напоминал о ней весь месяц. Я пережил ее миллион раз в своих снах и ни в одном не выжил. Я даже не мог поднять руки. Ноги не двигались, я не мог убежать.

Мы так и не подрались. За неделю до назначенной даты Чеченец превратился в дружелюбного улыбаку, который хлопает по плечу и спрашивает, как дела. Он подарил мне чайный пакетик. Половина роты в тот вечер пила его чай. Мы могли отмудохать его всей толпой. Скорее всего, мы бы его прибили.

Мне кажется это грустным, несправедливым. Не то, что мы хотели с ним сделать. То, что его близкие никогда не узнают, что от верной смерти его спасла большая пачка чая.

В середине июля к нам подошел грозовой фронт, но с неба пока не падало ни капли, и редкие молнии сверкали в полной тишине. На языке стыло предчувствие, что грядет нечто гигантское.

Моего лопоухого соседа по кровати – его сразу прозвали Лопухом, и он не возражал, потому что понимал, что это ничего не изменит, – его трясло от наркотической ломки, и он жил тем, что придумывал, как вернуться домой.

Когда я думал о его жизни до армии, то представлял двухэтажную панельку среди других панелек и деревянных домов и поле, в котором