они с пацанами сидели в машине и закидывались, ширялись, скуривались наркотой. Это было самое интересное и счастливое событие их дня. Скорее всего, он сам мне все это рассказал, но, если бы и не рассказал, я бы представил все точь-в-точь так же.

Мы то дружили, то отстранялись друг от друга. Но всегда спали на соседних койках. Мы были ближе друг другу, чем с кем-либо еще в роте, хоть нам толком и не о чем было поговорить.

Видимо, поэтому однажды, уже под конец курса молодого бойца, он пришел именно ко мне, чтобы сказать:

– Я придумал! Вот что я сделаю. – Надежда в его глазах. Он водил ногтем по вздутым венам рук. – Я поеду домой, и все кончится!

Я даже не попытался его отговорить. Он был прав.

А пока мы молча стояли в курилке в ожидании своей очереди на ужин.

– Как-то ты неправильно куришь, – сказал Лопух. Было ясно, что он уже давно хотел это сказать.

Я и сам догадывался. Еще с первых перекуров в холодильнике.

– Нормально я курю.

– Нет, – сказал он и что-то обдумал. – Ты куришь не взатяг.

– Ладно. А как надо?

– Вдохни полностью легкими и скажи: ма-ма.

– Ма-ма. – Я не чувствовал звук во рту. – Блять. Сука. Воу.

На несколько секунд тяжелые металлические облака расступились, и всю эту пустоту пронзил золотой свет. Прямо над нами, над зданием столовой явилась смуглая великанша. Она была в красной накидке с золотой каймой на капюшоне и рукавах. Она смотрела прямо на меня, и из моих глаз потекли слезы. Мне казалось, что я ее знал.

– Ты видишь это? Ты это видишь? – говорил я почти наверняка вслух. – Кто это?

– Богородица.

– Кто?

– Какой стыд! – сказал Лопух.

– Что?

– Руки. Посмотри, что она держит в руках.

Ее нежные, тонкие руки обнимали ядерную баллистическую ракету. Только теперь я заметил, что ее материнское изумление было направлено не на меня.

– Я ничего не понимаю.

– Вот теперь ты куришь правильно!

Лопух отошел выкинуть бычок.

– Ты нормально? – сказал он, когда вернулся. Я его забавлял. – Это просто плакат, брат. Они повесили новый плакат.

В последний вечер один парень, женатый, с ребенком, ушедший в армию, чтобы бросить наркотики и стать хорошим отцом, зачитывал рэп о нашей армейской жизни. Его звали Вова или Саша, но для меня он был Суперменом. Он всегда знал, как правильно поступать, что нужно говорить и все такое.

Все полтора месяца Супермен защищал своего манерного друга, с пустыми отвисшими тоннелями. Я не думаю, что они были знакомы до армии. Супермен просто увидел, что он ему нужен, и стал ему другом.

Он был лучше нас. Поэтому мы собрались вокруг него и слушали. Все, и я, и Лопух, и Чеченец. Даже капитан вышел из кабинета, чтобы послушать.

Не знаю, куда определили Супермена, но я слышал, что его друга отправили в кавказский полк и он вскрыл заточкой свои худые руки. Может, Лопух сделал то же самое. Нас разослали по разным городам и частям, и мы друг друга никогда больше не видели.

За день до этого мы приняли присягу. За нашими спинами растянули баннер с девизом РВСН «После нас тишина». Колонки сломались, так что пять рот на плацу размером с футбольное поле пели гимн России акапельно: пока одни начинали куплет, другие уже добрались до середины припева. На родственников церемония произвела удручающее впечатление. Нам было пофиг.

Все, кто проставился перед капитаном бутылкой коньяка, получили увольнительную. Видимо, мама купила хороший, самый лучший, потому что меня отпустили на целые сутки.

Мы съездили в какую-то знаменитую церковь, а потом в Иваново – поесть и сходить в кино. Переночевали в гостинице. Всюду были женщины, женщины. Улицы пахли ими. Я так хотел, чтобы одна из них оказалась в моем номере. Как они не понимали, что я бы отдал им всего себя? До каждого пальчика. Каждого органа. Мое тело принадлежало Российской Федерации. Они могли делать с ним что угодно. Пускай только дали бы прикоснуться. Полюбить их.

Мне было физически больно от свободы. Меня переполняла любовь. Я взорвался ей в одиночестве в сухой и холодной кабинке душа. Мне казалось, что это и есть сама жизнь. Что мы готовы испепелить целый мир ради мечты об обратном.

Говорят, что после присяги юноша становится мужчиной. Ничего такого я не почувствовал. Я даже не знал, что это значит.

Я просто хотел домой.

смерть. Антон Секисов. Тартар

Я проснулся ночью от холода. Сразу понял, что сломан котел, идти проверять смысла не было. Просто накинул на себя все, что было, все свитера и все пледы, и снова уснул. Спал очень дисциплинированно, не шевелился, чтобы случайно не свалить с себя гору вещей. В итоге провалялся почти до одиннадцати, встал разбитый и нервный. Позавтракал растворимым кофе и парой яиц вкрутую. Стоял, завернувшись в плед, попивал кофе с привкусом половой тряпки и смотрел на улицу через окно. На отшибе росла старая яблоня. На ней еще были кое-какие листья, на остальных деревьях все давно облетело. Я смотрел на голые кроны под низким серым небом. В детстве я очень любил лежать на земле и смотреть на небо сквозь кроны этих деревьев. Ничего другого было не надо. Сейчас как-то не тянуло лежать на земле, да и вообще все было иначе.

Вчера я стоял в очереди за хурмой, когда кто-то грубо похлопал меня по плечу. Оглянулся и увидел соседа Илью с унылой небритой физиономией. Без особенных предисловий Илья сообщил, что у него умер отец. Его отца я знал с раннего детства и называл дядей Толей. Кто-то в очереди сказал что-то типа: «Вас тут не стояло», а я сказал: «Соболезную». Потом увидел, что подошла моя очередь, и спросил продавщицу: «А хурма мягкая?» Продавщица ответила: «Как сказать».

Илья – крупный очкарик, напоминающий крота. Лицо у него всегда сонное, а глаза узкие и опухшие. Как будто он проспал двенадцать часов подряд и вот только проснулся, не выспавшийся. Я не знал, чем Илья занимается, а вот его отец, дядя Толя, был военным в отставке. Я не знал, какое у него звание, но невысокое.

Дядя Толя всегда пожимал руку так, что кости хрустели. «Вот как нужно пожимать руку. Чтобы поджилки тряслись», – наставлял он. Дядя Толя часто приходил к бабушке, чтобы починить телевизор. Чинил он бесплатно, но так, что телевизор сразу ломался опять, вдобавок нужно было часами слушать его истории. Это был какой-то героический бред в духе барона Мюнхгаузена.

Однажды бабушке пришли плохие анализы, у нее нашли онкологию. В гости зашел дядя Толя. Бабушка сидела с заплаканными глазами, а он стал рассказывать о безграничных возможностях организма, способных победить любую болезнь. Каждый день он делает дыхательные упражнения, задерживая дыхание на несколько секунд дольше, чем вчера. И вот спустя годы практики он может не дышать уже два часа, а его легкие срослись в одно огромное суперлегкое. «Вот щас сами увидите». – И дядя Толя замолк и просто стоял перед нами, весь красный. Мы молча сидели в креслах и наблюдали, как он стоит и не дышит. Хотя мне казалось, что он просто потихоньку вдыхает и выдыхает через нос. Это была очень неловкая и напряженная сцена, длившаяся много минут.

И вот он умер, а Илья пригласил на прощание, и я сказал, что зайду.

Напившись растворимого кофе, я прошел в сени, где попробовал починить котел. Чинил я так: отключал котел от розетки и подключал опять.