котором шла речь. Но она умела ошеломить собеседников, и пока те приходили в себя, мама переводила разговор на другую тему. А собеседники, как правило, оставались ни с чем.

Вот и в нашем споре мама знала, что я был прав, говоря о мирном характере кампании и хорошем примере для моих учеников. Но она безапелляционно заявила:

— Давид, учитель — это человек, который строит, а не разрушает.

Ну что можно было возразить ей на такие аргументы?

Майкл, опытный спорщик, не растерялся. Он ответил ей:

— Мама, тот, кто принимает участие в кампании неповиновения, строит. Он строит наше будущее.

Кто не знает маму, мог бы подумать: ага, вот она и попалась! Но нашу маму нелегко было сбить с толку.

Она не шелохнулась и с олимпийским спокойствием, могущим довести вас до бешенства, произнесла:

— Кампания неповиновения начата, чтобы разрушить прошлое. Постройка будущего начнется потом. Вот тогда ты и примешься за работу, Давид.

Майкл пытался еще раз атаковать ее, сказав, что сырая камера намного вредней ее ревматизму, чем его бронхиту.

Но мама спросила удивленно:

— У кого ревматизм? У меня?

Она частенько не могла даже положить ногу на ногу. В этом была вся мама. Она, я думаю, опасалась, как бы с кем-нибудь из нас чего не случилось. Мама никогда не ложилась спать, пока мы все не приходили домой. Она знала, что участники кампании попадут в тюрьму, и хотела уберечь нас от этого. Она решила идти сама. Мама вечно была в неладах с полицией, часто по своей собственной вине, потому что не умела молча сносить оскорбления. Но нас она всегда наставляла быть осторожными, избегать конфликтов с полицией, не вступать с ней в спор.

Когда кто-то из нас заболевал, мама пела старинные песни на древнем языке пондо, которого мы не знали. Один папа знал его. Он объяснял нам, что в песнях мама просит, чтобы наша болезнь перешла на нее, что ее тело больше подходит этой болезни, и при этом произносила заклинания, в которые сама давно не верила. А вдруг поможет?

Однако она приняла решение участвовать в кампании не только из желания уберечь нас. Она понимала, что Джимми нужен для АНК, а Джессе и Майкл могли такое сказать, что их надолго упрятали бы за решетку. Вместе с тем она никогда не запрещала детям участвовать в справедливой борьбе. С одной стороны — она не могла уснуть, тревожась за них, с другой — позволяла им идти своим путем. И сейчас было так. Если бы по той или иной причине обязательно нужно было, чтобы в кампании неповиновения приняли участие Том, Майкл, Джимми или я, то она не стала бы нас удерживать, она не искала бы предлогов. Но когда она решила идти сама, причин нашлось хоть отбавляй. И все потому, что ей очень хотелось участвовать самой! Она обожала такого рода приключения. Уж теперь-то она могла вволю подшутить над белой полицией.

Радость охватила весь Софиатаун, когда стало известно, что Альберт Лутули тоже примет участие в кампании. Это неожиданное решение обрадовало и нас. Мы знали выдержанность этого мудрого, доброго человека сначала по колледжу Адамс, где были его студентами, затем по резервации Умвоти, руководство которой было доверено ему. Многие опасались, что он станет колебаться и его нерешительность задержит начало кампании и ослабит ее.

Но произошло обратное. Даже те, кто колебался, теперь говорили: «Кампания неповиновения — дело хорошее, смотрите, сам Альберт Лутули принимает в ней участие».

Большое впечатление на африканцев произвел и Нельсон Мандела, когда возглавил в Софиатауне вербовочную комиссию. Всех покоряла изысканная вежливость этого красивого, атлетически сложенного человека. Он пользовался большим авторитетом, который возрос еще больше, когда стало известно, что Нельсон Мандела происходит из знатной семьи и что верховный вождь племени тембу является его племянником.

Рассказывали, что его жизнь полна приключений. В те дни в барах можно было услышать о нем невероятные истории. В частности говорили, что мальчишкой он неоднократно удирал из миссионерской школы. В университете Форт-Хейр подвергался наказаниям за участие в выступлениях против правительства. Тайно уехал из Транскея, чтобы избежать женитьбы по законам племени. Затем, окончив университет в Йоханнесбурге и став адвокатом, женился якобы на «самой красивой девушке в Африке».

Мы интуитивно почувствовали к нему симпатию при первой же встрече. Может быть, в нас вызывало уважение его смелое руководство кампанией неповиновения. Во всяком случае, рядом с ним возникало приятное чувство безопасности.

Однако в связи с кампанией неповиновения началось огульное применение закона о подавлении коммунизма. В одной из правительственных газет появился список пятисот граждан, которые официально клеймились как коммунисты. Однако все знали, что уже в 1950 году компартия была объявлена вне закона. Было ясно, что правительство навешивает этот ярлык на всех инакомыслящих.

Кое-кто из упомянутых в списке действительно ранее принадлежал к компартии и был бы ее членом и теперь, если бы компартия существовала на законном основании. Другие же никогда не имели с ней никаких дел, а некоторые даже были ее противниками. Единственным общим для всех попавших в список было то, что они выступали против политики апартеида, проводимой правительством.

Вслед за публикацией списка названных в нем людей отстранили от общественной жизни. Им запрещалось быть членами каких-либо обществ, присутствовать на собраниях, выступать устно или в печати. Многим вменялось в обязанность немедленно выехать в отведенные им места, а другим, наоборот, не сметь покидать места жительства.

В списке значился ряд известных руководителей АНК, например Бопапе[24] и Котане[25], а также индиец доктор Даду[26], выдающийся деятель Индийского национального конгресса. Многих это тревожило, вызывая опасения за судьбу более активных лидеров АНК, таких, как доктор Морока, доктор Иллово, Нельсон Мандела, Уолтер Сисулу и Альберт Лутули.

Депутат Сэм Кан[27] был изгнан из парламента за то, что в прошлом состоял в компартии, а на газету «Гардиан» наложили запрет, посчитав ее «слишком левой».

На самом деле ни Кан, ни «Гардиан» не совершили ничего предосудительного, они только выступили в защиту черных.

Репортеров, открыто осуждавших апартеид, запрещалось печатать. Тот, кто нарушал этот запрет, попадал в тюрьму. Арестовывали даже работников типографий, которые печатали и распространяли материалы, защищавшие африканцев. Их приговаривали к тюремному заключению от нескольких месяцев до нескольких лет.

В связи с этим появилось опасение, не превратится ли у правительства в привычку выносить тяжелые приговоры за проступки, которые не только в других странах, но и здесь, в ЮАР, наказывались всего лишь несколькими неделями условного осуждения.

И все же