шутливость. Мама была спокойна, серьезна и собранна, как в тот момент, когда она прятала от полицейских Бенго. Я догадывался, в чем причина. Мама оставляла нас на неопределенное время. Но она не хотела прощаться, не хотела показать, что это расставание может быть на долгий срок. Никому из нас она не сказала ни слова, говорила только с папой. Но в душе переживала предстоящую разлуку. Каждый из нас испытывал тревожное чувство, надолго покидая семью. А сейчас нам казалось, словно мы осиротели.

Но не только о нас думала мама. Она думала и о родных, о соседях, о пондо, о всех африканцах. Она боялась за них. Мама не любила показывать свои чувства, но я ее понимал. Иногда ее охватывал такой страх, что она не могла уснуть. Это находило на нее внезапно, в минуты отчаяния, и тогда она говорила страшные вещи: что ее народ ведут в пустыню, а не из пустыни, как это делал Моисей. Что нас переселяют в места, где нет ни воды, ни пищи, и что мы все погибнем таи. Но на самом деле она в это не верила. Мама была убеждена, что расисты потерпят поражение. И только иногда не могла побороть своих страхов.

К нам подошел папа и стал рассказывать Пьеру о новом английском станке, к которому можно было подключать еще три. Станок привезли только позавчера. Папа целый день провозился в мастерской с Томом и Манзой — электриком, устанавливая его. К вечеру они его уже опробовали.

— У меня никогда еще не было станка с таким хорошим ходом, — сказал папа. — Он работает совсем бесшумно, а мотор словно сам заводится. Едва коснешься кнопки, и ось начинает вертеться. У него скорость в три раза больше, чем у всех других наших станков.

В этом была сила папы. Когда он был обеспокоен или расстроен, он начинал работать. Шел в мастерскую и работал. Трудился спокойно и сосредоточенно. Мы любили в такие моменты находиться рядом с ним. Тревога и страх отходили на задний план. Папа работал не торопясь, много часов подряд. Когда его хвалили, он говорил, что весь дом держится не на нем, а на маме. Он не верил, что главной опорой для нас все-таки был он.

На этот раз митинг проводился не в восточной части Софиатауна, где к городу подступают холмы с фермами, а в западной, где Софиатаун граничит с пригородом белых Вестдене. Там на овальной площади собрался народ. Нетрудно было догадаться, где состоится митинг, — к площади со всех сторон стекались люди. И уже насколько хватал глаз — от старого заброшенного завода до газохранилища, — виднелись тысячи людей. Толпа росла на глазах. На этой площади африканцам запрещено было строиться, чтобы Софиатаун и Вестдене не соединились. Тем не менее по ночам бездомные сооружали там лачуги, шалаши и хибарки. Но каждое утро специальные команды, следящие за порядком на улицах, ломали их, а полиция выгоняла смельчаков в отведенные для африканцев места.

Жителями Вестдене в подавляющем большинстве были белые шахтеры и мелкие чиновники, недавно приехавшие из Европы. Некоторые из них требовали снести весь Софиатаун, потому что он, дескать, стоит очень близко к ним. Были и такие, которые желали не только снести Софиатаун, но и выслать его жителей подальше от города.

С площади виднелась широкая дорога, отделявшая Софиатаун от Вестдене, а за ней первые дома белых шахтеров, чаще всего маленькие бунгало с крытыми террасами и садами. Бунгало выглядели безлюдными, свет в окнах не горел, только доносился лай собак. Вдоль дороги стояли полицейские машины, их было много. Несколько машин патрулировали местность от завода до газохранилища.

Трибуну построили около церквушки в последнем квартале Софиатауна. Раздались приветственные крики, когда в ярком свете прожектора на трибуну стали подниматься представители АНК.

Люди вскинули сжатые в кулак руки с поднятым большим пальцем. Пока доктор Иллово шел к микрофону, над трибуной водрузили лозунг, написанный большими буквами на африкаанс и английском языках: «ЭТО НАША РОДИНА». Толпа зашумела еще громче, начала скандировать лозунг. Доктор Иллово стоял на трибуне, улыбаясь. Выждав несколько минут, он поднял руки, и в тишине, наступившей мгновенно, мы услышали:

— Да, друзья мои, это наша родина! Эта большая, прекрасная, солнечная Южная Африка — наша родина, и мы не позволим изгнать нас отсюда.

— Нет, нет, нет, — откликнулась толпа.

— Наша родина не какая-то часть ЮАР, не та или эта долина, не те или эти горы. Правительство толкует о так называемых землях племени и уверяет, что мы должны туда вернуться и жить по-своему. Но я родился здесь, в Южной Африке.

— Да, да, — дружно подхватили собравшиеся.

— Если следовать логике буров, то мы тоже должны попросить их вернуться на земли предков, — говорил, улыбаясь, доктор Иллово. — А как известно, предки буров жили в Европе. Хорошо было бы, чтобы буры показали нам пример и отправились к себе на родину.

Было великолепно, что за этими словами последовал веселый смех, а не фанатичные вопли, как всегда утверждали правые газеты, описывая подобные митинги.

— Буры могли бы ответить, что родились здесь. Но ведь и мы здесь родились. Родина у человека там, где он родился. Это правильно, — продолжал доктор Иллово. — Поэтому мы вовсе не собираемся выгонять буров в Европу, а англичан — в Великобританию. Мы считаем, что Южная Африка и их родина. И очень хорошо, когда человек живет на своей родине. Но мы тоже родились здесь! Большинство из нас родилось не на так называемых землях племен, а в городах, по соседству с заводами, на фермах. То есть в тех же самых местах, где родились буры и англичане. Почему же мы должны покинуть эти места, если буры и англичане остаются!

— Правильно, правильно, — неслось отовсюду.

Далее доктор Иллово рассказал о попытках, предпринимавшихся АНК в последние месяцы, добиться от правительства отмены законов апартеида. Рассказал о посредничестве в этом деле англиканского епископа Йоханнесбурга, представителей различных южноафриканских церквей, чернокожих американских студентов университетов, правительства Индии, ООН, многих глав европейских правительств и папы римского.

— Ничто не помогло, — сказал Иллово с горечью. — Правительство ЮАР не послушало ни епископа Йоханнесбурга, ни ООН, ни папу римского. Хорошо. Мы сделали все, что могли, чтобы мирным путем воспрепятствовать несправедливости. Когда черные в ЮАР станут свободными, мы с болью будем вспоминать о том, что вынуждены были сказать: «Тогда надо бороться».

Над толпой поплыл протяжный женский голос, похожий на сдержанный стон. Это была песня.

Мама. Пела мама. Ее сильный голос звенел над толпой. Доктор Иллово стоял неподвижно и слушал, закрыв глаза. Собравшиеся