понять: она управляемая или лучше сразу накрывать чем-нибудь тяжелым.

Ну и прекрасно. Взаимно не рада вас видеть!

Я замерла у входа, сложила руки на груди и сказала первое, что пришло в голову:

— Если кто-нибудь сейчас скажет “мы ждали вас, госпожа”, я развернусь и уйду.

В тишине кто-то очень не вовремя кашлянул.

Потом с правой стороны раздался суховатый мужской голос:

— Мы ждали вас, гос...

Я медленно повернула голову.

Тонкий седой мужчина в темно-синем камзоле запнулся на полуслове. И, к его чести, замолчал. Все остальные тоже выглядели так, будто за первые десять секунд моего появления уже начали что-то подозревать.

Отлично.

Мне нравилось.

То есть нет, не нравилось, конечно. Но лучше уж сразу расставить все по местам, чем потом полдня выслушивать придыхательные обращения и тонуть в паутине вежливости и словоблудия.

Я шагнула внутрь.

Потом еще.

Потом посмотрела на возвышение с этим прекрасным символом чужой власти и очень спокойно сказала:

— Кто первый начнет объяснять, зачем мне это кресло?

Тишина стала почти звенящей. Именно в этот момент я услышала за спиной знакомый голос.

Очень знакомый.

Очень раздражающе знакомый.

— Затем, что неудобно стоять тут вечно, солнышко.

Я резко обернулась.

У двери, прислонившись плечом к колонне и выглядя так, будто вообще-то пришел сюда не по делу, а чисто поржать, стоял Дмитрий.

Белокурый.

Безупречный.

Живой.

И, к моему глубочайшему раздражению, в домашней мягкости лица он смотрелся еще опаснее, чем раньше.

Я уставилась на него.

Он уставился на меня.

Потом одарил зал совершенно невинной улыбочкой и сказал:

— Ну что вы так на меня смотрите? Я же обещал, что будет весело.

Глава 10. Совет

Если честно, после всего пережитого я думала, что меня уже ничем не удивить.

Очень самонадеянно с моей стороны.

Потому что одно дело — вспоминать Дмитрия как красивого, опасного, безжалостного психа с лицом невинного принца и замашками избалованного бога. И совсем другое — увидеть его вот так. Живого. Настоящего. Стоящего у колонны в моем — судя по намекам — тронном зале так, будто это не он когда-то гонялся за нами по всей Игре, устраивал мясорубку и вообще был главным украшением моего персонального списка “кого хочется насмерть стукнуть табуреткой с особой жестокостью”.

Хотя нет.

Сейчас табуретка бы не подошла.

Тут уже что-то потяжелее нужно.

— О, — сказала я. — Ты все-таки не сон.

— А ты разочарована? — почти ласково уточнил Дмитрий.

— Сильно. Я надеялась, что сегодня лимит на красивые неприятности уже исчерпан.

Он улыбнулся. Очень мягко. Очень по-доброму.

И мне от этого стало не по себе куда сильнее, чем если бы он сразу начал ядовито шипеть или изображать из себя местную угрозу государственного масштаба.

Потому что таким я его не помнила.

Или не знала.

И это было куда хуже.

— Дмитрий, — проговорил кто-то из совета с заметным облегчением, — вы как раз вовремя...

— О, я всегда вовремя, — легко отозвался он, отлепляясь от колонны. — Особенно когда в зале собираются сказать что-нибудь не то и быть за это морально растерзанными. Возможно не только морально.

Я медленно перевела взгляд с него на совет. Те дружно сделали вид, что каменный пол невероятно увлекателен.

Ясно.

Значит, этот светловолосый гаденыш тут не просто так прохлаждается, а еще и успел стать кем-то вроде общего кошмара в хорошей одежде.

Это уже интереснее.

Он неторопливо подошел ближе, остановился в паре шагов от меня и окинул взглядом с головы до ног.

Вот просто взял и окинул.

Спокойно. Почти профессионально. И от этого почему-то захотелось немедленно сказать ему что-нибудь едкое, чтобы не дать этой секундной паузе стать важной.

— Ну? — спросила я, упрямо вскинув подбородок. — Чего смотришь? Убедился, что я не галлюцинация?

— Убедился, что ты в своем репертуаре. — Он скользнул взглядом по моей куртке, джинсам, кроссовкам и чуть выгнул бровь. — Хотя, не скрою, платье сидело хуже. Не идет тебе фасон из рюшек.

Совет дружно застыл.

Алекс тихо закашлялся в кулак, явно пряча смех.

Лана у двери, кажется, вообще перестала понимать, кто тут страшнее: я, вернувшаяся из семидесятилетнего сна, или этот мальчик-катастрофа, который говорит со мной так, будто мы уже давно ругаемся по утрам на кухне.

Я фыркнула.

— Слушай, ты, ребенок в бархатной упаковке, если ты сейчас начнешь обсуждать мой гардероб, я сделаю то, что не успела сделать в прошлый раз.

— И что же? — с невиннейшим выражением лица уточнил Дмитрий.

— Придушу тебя.

— Ах да. Точно. Прости, забыл. Ты же всегда начинаешь дружбу именно так.

— Неправда. Иногда я сначала угрожаю.

— О, то есть у нас прогресс.

Совет стоял в полном молчании.

И я прямо физически чувствовала, как над ними висит один общий немой вопрос: а что, так вообще можно было?

Нет, дорогие мои. Нельзя. Но, похоже, придется привыкать.

Потому что я уже начинала понимать одну важную вещь. Если все остальные тут по какой-то причине решили, что я — фигура, статус, право доступа, символ, госпожа, еще какая-нибудь головная боль в короне, то только с Дмитрием у меня был шанс остаться просто человеком. Очень злым, очень уставшим, местами неадекватным, но человеком. И я, как ни странно, собиралась этим пользоваться.

— Так, — сказала я, повернувшись ко всем сразу. — Раз уж у нас тут собрание с элементами театра, давайте быстро и честно. Кто-нибудь объяснит мне, зачем я понадобилась этому прекрасному залу, или мне просто стоять и украшать помещение?

Седой мужчина в темно-синем, тот самый, который чуть не начал “госпожа”, откашлялся.

— Позвольте...

— Нет, — перебил его Дмитрий.

Тот замер.

— Что значит “нет”? — поинтересовалась я.

— Это значит, солнышко, что если сейчас тебе начнет объяснять уважаемый мастер ритуалов, — Дмитрий чуть качнул головой в сторону седого, — то через пять минут ты либо сбежишь, либо кого-нибудь покусаешь. А у нас и так сегодня насыщенный день.

Я прищурилась.

— Во-первых, не называй меня солнышком. Во-вторых, кто такой мастер ритуалов и почему от него уже хочется сбежать?

— Потому что он человек обстоятельный, — с тем же убийственно спокойным видом пояснил Дмитрий, — а ты пока еще не в том душевном состоянии, чтобы выдерживать обстоятельность без насилия.

— Звучит, будто ты очень хорошо меня изучил.

— Мне хватило и прежней версии нашего общения.

Он сказал это легко. Почти небрежно. Но где-то под словами, под тоном, под взглядом я все равно уловила что-то очень старое. Что-то, связанное не с этим моментом, а с нами тогдашними. С той Игрой. С тем, кем он был. С тем, кем была я.

И на секунду