подошвам; от пицц, спрятанных за стеклом, исходил аромат чеснока и свежего базилика.

За прилавком стоял мужчина шириной с кирпичный дымоход, в испачканной белой рубашке и таком же фартуке. Он смотрел в телефон, но при звуке колокольчика тут же выпрямился и одарил меня типичной натянутой улыбкой человека, работающего в кафе. Его румяные щеки и заросшие брови показались до ужаса знакомыми, но я…

– Дельфина? – Голос оказался неожиданно высоким. Вот теперь мужчина улыбнулся по-настоящему, продемонстрировав щель между зубами. – Это я, Талли Мартино.

– Ничего себе, – медленно произнесла я. – Талли. То-то ты мне показался знакомым.

Он смутился, и пятнистая шея покраснела только сильнее.

– Да, это я. А ты что тут делаешь?

– Э… – Надо было срочно учиться отвечать на этот вопрос без запинок. – За пиццей пришла.

– Да нет, – рассмеялся он. – В Эвергрине. Я думал, ты актрисой какой-то стала.

– Да я так… – Я подняла очки на макушку, но снова их опустила. – К родителям приехала.

Он крайне серьезно кивнул и застенчиво мне улыбнулся.

– Круто. Что будешь заказывать?

– Кусочек сырной. – Я снова подняла очки. Вот поэтому людям столько лет разрешали курить в помещениях. Чем еще занять руки? – С собой.

Он постучал по прилавку костяшками, продолжая жутко мне улыбаться.

– С собой. Понял.

Несколько минут спустя Талли вернулся с куском пиццы размером с мою голову. На одной тарелке он не поместился и занимал две, оставляя за собой чудеснейший жирный след и исходя паром.

– Вот, держи. Я, это, нашел тебе самый сырный кусочек.

Я потянулась к тарелкам, неловко смеясь.

– Спасибо, Талли. – И, богом клянусь, в ответ он мне подмигнул.

Стащив сандалии, я закинула ноги на парапет, положив пиццу на колени. Я кусала ее, наклоняясь, и старалась не торопиться. Сквозь золотистую тонировку очков закат поблескивал среди облаков тающими каплями мороженого.

Пицца, которую ешь на скамейке перед Атлантическим океаном, наблюдая, как ленивый отлив лижет берег, – самая вкусная. Вокруг не то чтобы тихо, но вода так близко, будто находишься на краю вселенной. На языке ощущается пряный и одновременно сладковатый привкус масла, а тонкий слой песка покрывает все, вплоть до кончиков пальцев.

Конечно, пиццу вкусно есть и в других местах: в Италии там, еще где-то, но эта была моей любимой. На мгновение вчерашний вечер и все, что жило в нем матрешкой травм, показалось отдаленным воспоминанием.

– Можно присесть?

Я распахнула глаза.

Повернулась в сторону знакомого хриплого голоса – голоса, который много лет назад не ожидала больше услышать. А теперь он выдернул меня из мыслей обратно на землю.

У скамьи стоял Эдди и держал в руках точно такие же тарелки с точно таким же куском пиццы – правда, не таким сырным. Его распущенные волосы развевал океанский бриз, и на лоб падали завитки. Широкий ворот помятой серой футболки обнажал верх черно-зеленой татуировки. Вот если бы Эдди стоял так, продолжая усмехаться себе под нос, и молчал – легко бы вписался в мои фантазии.

Я слизнула с губ тонкую пленку жира.

– Законом не запрещено.

Эдди со вздохом опустился рядом, вытянув длинные ноги и закинув на парапет рядом с моими.

– Талли радовался, что ты вернулась.

– О, супер. – Я оторвала кусок корочки. – Видимо, я для него уже не дылда.

Плечи Эдди содрогнулись от тихого смеха, и он откусил кусок пиццы.

– Бедный парень. Ничего не понимает.

Я усмехнулась, поглядев на него.

– Сказал ему, что я ушла в монастырь?

– Думаешь, поверит? – вскинул он бровь, запихивая в рот огромный кусок пиццы.

– На что это ты намекаешь? Я недостаточно святая на вид?

– С татуировками и такой челкой, будто тебя ребенок постриг?

– Может, у матери Терезы тоже татухи были, откуда ты знаешь?

Эдди покосился на край моей бумажной тарелки, который я методично рвала.

– Насчет вчерашнего…

– Дела у меня… так себе. – Я принялась сгибать тарелки, превращая их в мелкий прямоугольник бумаги. – Поэтому я и вернулась. – Я подняла взгляд на океан. – Если честно, не жизнь, а жопа.

Эдди придвинулся ближе, а затем протянул руку и попытался осторожно извлечь из моих пальцев тарелки. Я подняла на него взгляд; он задумчиво сжимал губы, сведя брови к переносице.

– Можно поподробнее?

Я выпустила тарелки из хватки.

– Вот-вот сбудется мечта всей моей жизни, и я даже не шучу – поразительно, понимаю. Меня позвали выступать на крупнейшем комедийном фестивале, который состоится через полтора месяца…

– Ого, Дель, это же супер.

– Попридержи коней, – рассмеялась я, садясь боком и подгибая под себя ногу. – Все очень плохо.

– С ума сошла? – Он уставился на меня большими глазами. – Почему?

– Да потому… – начала я слабо, сжимая пальцами переносицу. «Не смей при нем разреветься, Дельфина». – Даже говорить не хочу.

Он шумно вздохнул. Его рука лежала на спинке скамейки – я даже не заметила, как она там оказалась.

– Слушай, я тоже с проблемами сталкивался. – Его взгляд устремился в пустоту. – Думаю, сама представляешь.

Я прищурилась.

– Да не особо. Можно поподробнее?

– В тот день, когда ты только вернулась. Я тогда поругался с бывшей. Она пришла в бар, устроила мне скандал, хотела поговорить, но рук не хватало. В итоге она заявила, что мне на все плевать и я даже не пытаюсь вести себя как взрослый человек.

– Уф, – выдохнула я.

– А потом я увидел тебя, и… – Он резко выдохнул. – Слишком остро отреагировал.

– Уж поверь, я представляю, какими бывают бывшие девушки.

Он смотрел не на меня, а куда-то за спину.

– Жены.

– Жены? – Я подавилась воздухом.

Эдди мягко понимающе улыбнулся, будто объяснял это столько раз, что уже стало смешно.

– Она моя бывшая жена.

– Капец, – выдохнула я. – Вот уж точно десять лет прошло.

– И не говори. – Он потер шею. – Тогда мне хотелось одного: с кем-нибудь перепихнуться. А теперь мне только бородки и камуфляжных шорт не хватает до звания худшего мужика на земле.

«С кем-нибудь перепихнуться». Я постаралась не вспоминать юного Эдди. Знаю я, что было у него на уме.

– Не говори так. Это общая беда. Я тоже могу сказать, что тогда мечтала об одном: чтобы мне дали пятьдесят долларов и пустили в «Сефору». А теперь… – Я замолчала.

Эдди спустил ноги с перил и наклонился, положив руки на колени. Так мы оказались еще ближе, и я машинально вгляделась в его лицо. Извечная морщинка между густых бровей; четкие параллельные линии скул и челюсти; коротко подстриженные по бокам волосы, все равно умудрившиеся завиться кудрями. Когда мы были младше, я не позволяла себе долго смотреть на него. И сейчас мне будто оказали честь, разрешив заново изучить человека,