такая грань характера! И как это я раньше не смогла раскусить столь очевидную деталь…»

— «Ха-ха-ха, Клейн, вот ты и допрыгался! Ой, нет, что я ляпнул…» — Леонард в панике вскинул правую руку, намертво запечатав ею рот.

И вполне ожидаемо, его слуха тут же достигло искреннее «недоумение» мисс «Справедливости»:

— «Клейн?»

А следом донеслось и глухое ворчание самого сыщика:

— «Похоже, лишь обращение в марионетку способно наглухо отбить у этого идиота охоту молоть чепуху. Погодите, какого дьявола я опять несу⁈ Хух, взять себя в руки. Ледяное спокойствие, только спокойствие…»

Судорожно втянув ледяной воздух, Клейн титаническим усилием воли заставил рассудок сфокусироваться исключительно на текущей проблеме:

«Для начала давайте дотошно прочешем здешние фрески и выведаем, о чем они вещают. В седую древность настенная роспись служила стержневым инструментом летописцев, и в таких картинах сплошь и рядом зарыты колоссальные пласты бесценных секретов…»

Выдвигая это прагматичное предложение, он синхронно уловил, как Одри сквозь мысленный смешок рассуждает:

— «Клейн… Неужто это и есть подлинное имя господина „Мира“? Так, всё, обрубить эти мысли немедленно, иначе господин „Мир“ придет в ярость! Хотя нет, скорее всего, он просто сгорает со стыда… Ох, нет-нет-нет, во всем виноват исключительно артефакт „Ложь“! Господин „Мир“, заклинаю, поверьте мне! Хух, спокойствие. Ледяное спокойствие. Тотальная концентрация!»

Опираясь на виртуозный контроль над собственными эмоциями и разумом, присущий Пути «Зрителя», девушка дюйм за дюймом усмирила бушующий вихрь мыслей. Окончательно взяв себя в руки, она устремила взор на правую вереницу фресок.

В отличие от них, хватка Леонарда над собственным сознанием откровенно прихрамывала, отчего в пространстве то и дело эхом раскатывался фоновый словесный мусор:

— «Обращение в марионетку… И с каких это пор в его котелке варятся столь смертоносные замашки? Тц-тц, так вот оно какое, твое подлинное гнилое нутро! Ха-ха, а реакция мисс „Справедливости“ — просто бесценна… Давненько мне не доводилось лицезреть, как этот мерзавец так эпично садится в лужу…»

Лишь когда Клейн вкупе с Одри с головой ушли в препарирование настенной росписи, наладив молниеносный канал обмена вердиктами через контролируемые всплески мыслей, поэт мало-помалу обуздал свой бред и сфокусировался на деле.

Фрески по правую руку, судя по всему, представляли собой некую летопись эволюции. На них красовались сцены, где люди возводят монументальные твердыни; где бескрайние равнины наглухо укрыты белоснежным саваном; разыгрывались драмы кровопролитных войн и массовых исходов. Взору представали россыпи диковинных держав и городов, а также башня вкупе с плодами, служившие зримым символом разрушения языковых барьеров…

Кристально ясным было одно: этот живописный эпос брал свой исток прямо от парадных врат, а его финальным аккордом служил престол самого «Дракона Воображения».

Скользя взглядом всё дальше по хронологии, Клейн внезапно выхватил до боли знакомый силуэт.

То был исполинский ящер, щеголяющий пронзительно-лазурными глазами и чешуей, выкованной из чистейшего льда.

Легендарный «Король Севера», Уриссен!

«Выходит… развитие всего этого книжного измерения слепо пляшет под дудку здешних фресок?» — в то время как эта мысль громовым эхом разносилась по чертогу, сыщик лихорадочно пробежался взором по оставшимся полотнам. Там он воочию узрел, как кучка безликих авантюристов стирает ледяную бестию в порошок и распахивает врата на волю; как вечная мерзлота отступает, давая жизнь и процветание Песоту вкупе с другими полисами; и как под занавес небеса вновь наливаются свинцовой стужей, возвещая о старте совершенно новой эпохи.

«Неужто сюжеты этих картин неминуемо обретают плоть и кровь в рамках здешнего вымысла?» — в разуме мисс «Справедливости» неконтролируемым вихрем вспыхнула точно такая же догадка.

«Что стены, что мазня — с виду серость беспросветная, уличные мазилы и то талантливее кропают… Воистину, обитель „Дракона Воображения“! Стало быть, именно в этом и кроется подлинная власть и заоблачная мощь древнего бога?» — Леонард тоже не удержался от искреннего, мысленного потрясения.

«Вполне вероятно», — Клейн даже не успел подыскать более изящную, обтекаемую формулировку, как его собственный голос уже выплюнул: — «Давайте прочешем росписи на противоположной стене. Лишь сплетя всё воедино, мы сможем выковать железобетонный вердикт».

Леонард и Одри благоразумно не стали препираться, послушно последовав за бывшим сослуживцем к левому флангу чертога.

В процессе этой короткой вылазки троица наткнулась на занятную аномалию: под сводами сего монументального дворца даже призрачным телам было не по зубам оторваться от земли и воспарить.

Учитывая циклопические габариты фресок, Клейну и его спутникам не потребовалось много времени, чтобы в деталях разглядеть запечатленный там сюжет.

Однако первая же фреска, красовавшаяся прямо у входа, заставила зрачки Клейна резко расшириться от шока.

На этом полотне некий исполин с размытым, неразличимым лицом, серо-синей кожей и единственным вертикальным глазом намертво сжимал в руке книгу в жестком переплете!

— «Это…» — Клейн воочию услышал собственный голос, дрогнувший от искреннего потрясения и растерянности.

В веренице последующих картин бессменным главным героем выступал всё тот же переплетенный в пергамент фолиант с темно-коричневой обложкой. Реликвия кочевала из рук в руки: вот ею завладели эльфы; вот таинственные письмена на её страницах претерпели метаморфозу; вот книга осела в чьей-то коллекции; вот она пустилась в бесконечные странствия, меняя одного хозяина за другим. В конце концов, оторвавшись от земли, этот дневник воспарил к небесам, пронзил звездную высь и рухнул прямиком в исполинскую когтистую лапу.

На следующей фреске, казалось, нить повествования напрочь обрывалась. Книга непостижимым образом, словно из ниоткуда, объявилась посреди бескрайнего океана, оказавшись в недрах судна с весьма размытыми, неясными очертаниями.

Предпоследнее полотно гласило: фолиант благополучно перекочевал в руки некоего джентльмена в цилиндре, навсегда покинув палубу того корабля.

Финальная же фреска пряталась аккурат за тем самым исполинским столпом, что по всем прикидкам служил престолом «Дракона Воображения» Ангелведа. И сюжет этой картины недвусмысленно вопил: та самая проклятая книга воссоединилась с классическим перьевым пером.

На этом монументальная летопись подходила к концу.

— «0–08!» — ошарашенный, полный неподдельного шока голос Леонарда раскатистым эхом ударил под сводами чертога.

— '«Дракон Воображения» спал и видел, как бы свести эту книгу и перо воедино, собрав из них полный комплект? И какая же чертовщина грянула бы при таком раскладе? В той кровавой мясорубке против Инса Зангвилла эта сцена едва не стала железобетонной явью… Но в итоге так и не разыгралась? Всё из-за того, что фолиант заблаговременно осел в моих руках и был пожертвован господину «Шуту»? Или же Адам загодя предвидел подобный форс-мажор и намеренно подставил нам плечо, дабы не позволить артефактам сойтись?

— Погодите-ка… А ведь в самом дневнике, стоило лишь тому аскету заикнуться