— Росписи по правую руку безраздельно диктуют ход истории книжного измерения, левые — вроде как способны перекраивать реальность… А если набросать фреску прямо на куполе? Какая чертовщина грянет тогда?

Клейн в мгновение ока выстроил логическую цепочку:

«Божественная власть „Дракона Воображения“ зиждется как минимум на трех китах: империя, сотканная из фантазий, неминуемо снизойдет в материальный мир; будущее, сорвавшееся с губ, всенепременно разыграется, обратившись железобетонной явью; и, наконец, любой воображаемый предмет обретет подлинную плоть… Первый пункт до боли смахивает на правую фреску, второй — безупречно ложится на наши догадки о левой стене. Выходит, эта зияющая пустота под куполом намертво завязана на третью грань Его могущества?»

«Достаточно лишь нарисовать там желаемую вещицу, как она тут же материализуется, и ею можно будет смело пользоваться?» — Одри с полуслова раскусила скрытый посыл «Мира» Германа Воробья.

«А что, если я набросаю там самого „Дракона Воображения“?» — мысленно вкинул провокационный вопрос Леонард.

Клейн одарил его очередным тяжелым, испепеляющим взглядом:

«Во-первых, для этого тебе придется воочию лицезреть „Дракона Воображения“ и не сорваться при этом в бездну безумия. Во-вторых, твоя память должна безупречно запечатлеть и воспроизвести все стержневые детали Его божественной плоти. И в-третьих — ты обязан уметь рисовать».

«…Прямо сейчас я, может, кисть в руках и не держал, но это не значит, что так будет всегда. Найму себе первоклассного репетитора», — пробурчал в ответ Леонард. — «К тому же, что ты подразумеваешь под стержневыми деталями? Анатомию бестии или же те самые сакральные символы и знаки, в которых кристаллизуется Ее божественность?»

В этот миг Одри изящно поджала губы, титаническим усилием воли удерживая рвущийся наружу смешок, после чего с легкой, почти воздушной ноткой «озвучила»:

«Я умею рисовать».

Для любой уважающей себя юной аристократки это был абсолютно базовый навык, и Одри в этом ремесле обладала весьма недурным талантом.

— Добро, проверим эту теорию чуть погодя, если останется время, — Клейн коротко кивнул и решительным шагом направился прямиком к исполинской колонне, возвышающейся в самом авангарде чертога.

Его план на эту вылазку был донельзя прагматичным: сперва бегло прочесать округу, составив общую картину, а уж затем с головой зарываться в детали.

Параллельно с этим, зацепившись за недавний вопрос Леонарда, юноша пустился в совершенно иные размышления:

'Сакральные символы и знаки, олицетворяющие божественность… Они таят в себе поистине колоссальный, всеобъемлющий пласт знаний. Бедолага, сумевший пережить этот ментальный удар, способен выудить оттуда рецепты эликсиров и паранормальные таланты… Но погодите-ка. А что, если кому-то посчастливилось бы взглянуть в глаза полубогу или древнему божеству еще до того, как на свет божий появилась первая «Скрижаль Богохульства», и не сыграть при этом в ящик? Каков был бы его куш? Ведь в ту первобытную эпоху понятия «рецепт зелья» не существовало в природе…

Неужто эти формулы выжжены исключительно в божественности тех мифических существ, что вскарабкались на вершину, методично глотая эликсиры? Или же с рождением самих рецептов любая паранормальная тварь, каким бы путем она ни достигла Олимпа, автоматически впитала в себя этот багаж знаний?

Если любая из этих двух гипотез бьет в цель, это железобетонно означает: знания, сокрытые в божественности — материя пластичная, способная расширяться и перекраиваться… А раз так, по зубам ли ангелу из Пути «Мародера» виртуозно исказить эту информацию, а то и вовсе стереть её без остатка?'

«Мысли господина „Мира“ настолько глубоки и охватывают такие заоблачные эшелоны…» — «Справедливость» Одри не смогла удержаться от восхищенного мысленного вздоха.

Леонард тоже не совладал с рвущимся наружу внутренним голосом:

'Да ладно, неужто такое вообще мыслимо? Надо будет по возвращении стрясти ответы со старика…

А Клейн, погляжу, оброс поистине пугающим багажом знаний… Его личина Германа Воробья — это далеко не голый фасад. Как минимум эта свинцовая, гнетущая глубина — плоть от плоти его собственной натуры…'

«Премного благодарен за дифирамбы, а теперь — тормозите!» Сжимая в одной руке флакон с кровью, а во второй — «Неомраченный крест», Клейн титаническим усилием воли оборвал этот словесный поток, устремив тяжелый взгляд на возвышающийся неподалеку «престол» древнего бога.

Находясь в форме призрачных тел и пускай будучи наглухо лишенными возможности воспарить под этими сводами, двигались они всё равно на порядок стремительнее, нежели в своей смертной, физической оболочке.

И лишь поравнявшись с исполинской колонной, служившей, по всем прикидкам, седалищем самому «Дракону Воображения», Клейн обнаружил у неё за спиной зияющий непроглядным мраком, уходя глубоко вниз проход.

«Тьма кромешная… Сюда бы хоть лучик света…» — эта мысль ослепительной вспышкой пронеслась в голове Одри на голых инстинктах.

И в ту же долю секунды недра туннеля озарились кристально чистым, мягким сиянием, заливая пространство абсолютной, первозданной ясностью.

Даже не переступая порог, Клейн, Леонард и Одри воочию узрели: в самом конце этого спуска возвышаются монументальные, дышащие седой древностью двустворчатые врата из бронзы.

Поверхность этих монументальных створок сплошь пестрела мириадами неописуемых, диковинных символов. Они сплетались воедино, напоминая массивные цепи, уходящие куда-то в непроглядную глубь, словно наглухо запечатывая нечто невообразимое. От одного лишь взгляда на эту преграду веяло пугающей, свинцовой тяжестью и первобытной мистикой.

В самом сердце «Города Чудес» драконьего племени, в личных чертогах древнего бога, прямо за Его престолом таились эти загадочные врата, служащие монолитной печатью.

Практически в ту же долю секунды взоры Клейна и его спутников словно прошили эту бронзовую преграду насквозь, воочию узрев клубящийся по ту сторону беспросветный, бездонный мрак.

И следом по их барабанным перепонкам ударил гулкий, ритмичный стук: тудук, тудук…

То был стук их собственных сердец.

Вот только сейчас они пребывали здесь исключительно в форме призрачных тел, а значит, никаких сердец у них не могло быть по определению!

Мгновение спустя густая медная патина, покрывавшая зажатый в руке Клейна «Неомраченный крест», начала стремительно, сама по себе осыпаться струпьями. Обнажилась истинная, сотканная из кристально чистого света суть артефакта, которая тут же полыхнула вперед ослепительным, подобным миниатюрному солнцу сиянием.

Синхронно с этим духовную плоть самого Клейна, Одри и Леонарда пробрала необъяснимая, леденящая стужа. Им внезапно почудилось, будто каждая крошечная клетка их эфемерных тел вдруг обрела собственную, независимую волю и теперь отчаянно рвется вылепить из себя совершенно иное, чужеродное «я».

В их искаженном восприятии, там, в непроницаемой тьме за бронзовыми вратами, резко распахнулся одинокий глаз. Зрачок зиял бездонной чернотой, сплошь испещренной жуткой вязью призрачно-синих трещин.

И тут же, словно по цепной реакции, один за другим начали вспыхивать всё новые