class="p1">Она в бешенстве стала скидывать с себя мокрые вещи. Они туго снимались, прилипали к телу.

«Неужели он считает меня неряхой? Ну хорошо, я сделаю все, как он хочет. Пусть! Мне не привыкать».

Она сняла мокрый корсет, стянула прилипшие чулки и окунулась в теплую воду. Там она закрыла в неге глаза. А потом намылила себя всю с головы до ног и окатилась чистой водой. Горелов, к счастью, не появлялся на пороге ванной. Его долгое отсутствие тревожило Глафиру. Что он задумал? Она поспешила вылезти из воды и накинула на себя теплый халат. А после она присела на банкетку и стала вытирать мокрые волосы.

«Теперь их придется долго сушить и расчесывать, – с раздражением думала она. – А мне надо уходить. Более я не останусь в этом доме. Лучше я снова устроюсь куда-нибудь в швейный цех. Прощайте, Александр Петрович».

Но Александр Петрович не разделял ее прощальных настроений. Он заглянул в уборную. И судя по запаху, идущему от его захмелевшего лица, он принял на грудь несколько рюмок рома или коньяка.

– Ты готова? – его глаза лихорадочно блестели.

– Александр Петрович, я взываю к вашему благоразумию. Вы порядочный человек, находитесь при государственной службе. Я прошу вас, сохранить все душевное благородство и расстаться со мной, как человек чести. Я готова вернуть вам все ваши деньги и вещи, только позвольте мне обсохнуть и покинуть навсегда этот дом?

– Нет, не позволю ни обсохнуть, ни тем паче, покинуть мой дом.

– О, это невыносимо! Вы пьяны?!

– Да, я пьян. И что с того? Но это не помешает мне совершить с вами любовное соитие.

– О каком соитии вы говорите? Я не хочу более вас. Вы мне противны.

Лицо Горелова покраснело от гнева, он схватил Глашу за руку и потащил из уборной в комнату, а оттуда в коридор. Она хваталась руками за косяки и что есть силы, тормозила. Но он был намного сильнее ее. Одной рукой он сжимал хвост ее мокрых волос, больно выгибая шею. Она кричала и царапалась, но ответом ей была мертвая тишина Гореловской квартиры. Видимо, он действительно отпустил всех слуг. Надеяться на помощь было бессмысленно. Он дотащил ее до музыкального зала и снова подвел к роялю.

– Вам что, мало музыки? – хрипела она.

– Мало. Мне понравилось иметь тебя на Беккеровском рояле. Только сейчас я тебя к нему привяжу.

Глаша не успела понять, откуда в его руках оказалась длинная веревка. Сначала он связал ей руки и подвел к роялю. Одним движением он усадил ее на закрытое крыло и, потянув за веревку, опрокинул на спину. Конец веревки Александр Петрович привязал за ножку рояля. Другими веревками он обвязал ей тонкие щиколотки и притянул ноги к двум другим, передним ножкам инструмента. Глаша только беспомощно охнула и запричитала. Теперь она была полностью в его власти. Он присел к роялю и подтянул ее бедра к себе. Перед лицом Горелова оказалась открытое лоно девушки. Он отошел в сторону и полюбовался этой бесстыдной картиной. Но ему показалось мало. Он вышел из комнаты и вернулся с еще двумя веревками. Каждую из них он продел под ее коленями, разведя ноги так, что Глафира стала походить теперь на распластанную лягушку в прозекторской. Все ее нутро было открыто навстречу насильнику. Мешал лишь халат, но с ним Горелов не стал церемониться. Он принес ножницы. В несколько движений он резанул там, где мешали связанные руки, и сорвал с Глаши остатки одежды. В зале было довольно прохладно, а лакированная крышка Беккеровского рояля и вовсе казалось ледяной. Тело Глафиры вмиг покрылось гусиной кожей, заострив потемневшие соски. Она дрожала от холода и страха, и дрожь эта заставляла стучать зубы.

«Я едва оклемалась от горячки, – сокрушенно думала она, и слезы обиды душили ее. – А после этого холода я подхвачу чахотку или совсем околею».

Она скривилась от плача, голова металась по деревянной крышке. Спина выгибалась в тщетной попытке освободиться от крепких веревок. Горелов смотрел на ее трепыхание, и шумно вдыхал воздух. Он сбросил с себя одежду и подошел к ней. Он вошел в нее резко, больно раздвинув нежные лепестки плоти. Она вскрикнула и застонала.

– Будешь кричать и плакать, я завяжу тебе рот, – пообещал он и стал мерными толчками входить в нее.

Первый раз это длилось недолго. В самый последний момент он обошел ее со стороны головы – теплые капли оросили ей грудь и лицо.

– Мерзавец, какой же ты мерзавец, – хрипела она. – Не-на-ви- жу!

А после он снова пил коньяк и курил сигары, посматривая на ее беспомощную фигуру.

Второй раз он вел себя более обстоятельно. Он присел возле Глафиры и, несмотря на все протесты, принялся энергично вылизывать ее и без того припухшую вульву. Глафира яростно сопротивлялась этому беспардонному действу.

«Я ни за что не стану кончать! Ни за что! Ни за что! Нет! Нет! Да…» – она в истоме закрыла глаза. Сильный оргазм заставил ее сжаться от судороги, свернувшей влажный живот.

– Дурочка! – расхохотался он. – Ты сегодня кончишь у меня раз десять. Я измучаю тебя ласками.

Она мотала в ответ головой и, закусив нижнюю губу, тоненько скулила. Он уходил на несколько минут и возвращался уже с арсеналом каких-то кисточек и деревянным дилдо. Она и не видела ранее у него этих вещей. Он аккуратно обсушивал полотенцем ее срамные губы и вновь принимался терзать клитор, который к этому времени распух, словно вишня. И вновь Глафира, вопреки здравому смыслу, а лишь по приказу плоти, корчилась в пароксизме страсти и кончала раз за разом еще сильнее. После пятого раза, она стала впадать в легкий полутранс. Ей казалось, что еще немного, и у нее остановиться сердце. Но Горелов все продолжал щекотать ее разными перышками и вставлять в нее толстый дилдо. Это изуверское сочетание взрывало ей мозг. Потом он насиловал ее сам, глубоко входя в обе, открытые и расслабленные дырочки. Тело изгибалось от ударов, немилосердно ныли руки и ноги.

Глаша облизывала сухие губы и смотрела на Горелова с мольбой. Он принес их кухни графин и, приподняв голову, заставил ее выпить сразу два стакана воды. Спустя время, глаза Горелова горели от похоти.

– Таз! Нужен таз… – шептал он на ухо, шумно вдыхая воздух.

Ладонью он надавил на низ живота… Пальцы, его дерзкие пальцы, ныряли в ее лоно… Пальцами он выделывал такое, что Глаша задыхалась от стыда.

– Ну вот, видишь, только я могу быть твоим хозяином, – говорил он, вытирая полотенцем мокрые руки. – Теперь ты даже