– О, какое горе! Так вот, откуда твое минорное состояние?! – женщина рассмеялась. – Ну, дуся, ты теряешь форму. Стареешь, mon cher. Когда такое было, чтобы ты убивался по очередной юбке? И по кому?! По горничной. Хотела бы я посмотреть на эту особу. Жаль, что уже сбежала.

– Замолчите! Замолчите. Я умоляю.

– Эк, тебя разобрало! Я пойду разбирать вещи. Позови мне хоть Якова. Пусть поможет с чемоданами. Завтра же начну подбирать новую прислугу.

К вечеру это же дня Татьяна Тарасовна вошла в комнату супруга с красным от гнева лицом.

– Нам надобно обратиться в полицию, – заявила она.

– Что такое?

– Из моей комнаты украдены украшения – несколько колец, брошей и два ожерелья. Все это лежало в комоде, под замком, в малахитовой шкатулке. И вот шкатулка пуста.

– Этого не может быть! В доме не было посторонних.

– Не было посторонних??? Дуся, да ты тронулся умом. У тебя несколько месяцев работала чужая девка, гризетка с улицы. А сейчас где она? Она сбежала. Срочно иди в полицейский участок. Пусть ее объявят в розыск.

– Что ты такое говоришь! Она не могла. Она девушка порядочная! – возмутился Горелов.

Сама мысль о том, что его нежную любовницу, кроткую и пылкую красавицу Глашеньку, могут обвинять в таком гнуснейшем пороке, привела его в жуткое возмущение. В эти минуты он ненавидел свою супругу. Как она смеет возводить поклеп на его ангела?

Но вдруг он понял, что это событие может послужить некоей зацепкой, шансом вернуть Глафиру назад. Он дорого бы отдал за то, чтобы Глаша вернулась в его полное распоряжение.

– Ты уверена, что не перекладывала никуда свои драгоценности? – уже спокойнее спросил он.

– Конечно! Они исчезли. И, кстати, где спала эта мерзавка?

– В розовой комнате, – ответил Александр Петрович, изрядно смутившись.

– Отлично! Ты дал прислуге одну из лучших гостевых комнат! Не слишком ли жирно?

Татьяна Тарасовна выбежала в коридор.

– Яков! Яков! Берите свечу. Пойдемте смотреть розовую комнату. Нам надо найти следы кражи, хотя это и смешно – наверное, негодяйка давно все перенесла домой.

В бывшей комнате Глафиры Татьяна Тарасовна вывернула наружу ящички у комода, залезла в платяной шкаф, обошла уборную и хотела было уже уходить прочь, как слуга Яков подошел к кровати, на которой так недолго спала Глафира Сергеевна, и одним махом перевернул матрас. Под ним лежала маленькая золотая шпилька с жемчужной головкой на конце. Это была шпилька из шкатулки с украшениями!

– Ну вот! Что я говорила! – Татьяна Тарасовна вбежала в комнату к супругу, потрясая перед его носом злополучной шпилькой.

Пришло время удивляться Александру Петровичу.

«Неужели Глафира действительно обокрала мой дом? – с напряжением думал он. – Я ведь не жалел для нее ничего. Она ни разу не входила в комнату жены и даже не интересовалась ею. Нарочно? А может, она лицемерила? Мне все равно. Пусть она даже воровка. Лишь бы снова обнять ее».

* * *

Сразу после Рождественского Сочельника Глашу и Таню рано утром разбудил стук. Таня с ворчанием распахнула дверь. На пороге стояла обескураженная домовладелица в халате и чепце, а рядом с ней грузного вида околоточный надзиратель и еще два офицера.

– Рылова Глафира Сергеевна тут проживает?

– Да… – почти хором отвечали перепуганные насмерть подруги.

– Собирайтесь в участок. Вы арестованы.

– За что?! Что же это делается? – запричитала Татьяна.

– Собирайтесь девушка, не вынуждайте нас применять силу. Вас обвиняют в краже.

* * *

Лишь только в полицейском участке Глафире сообщили о том, что чиновник по особым поручениям при губернском архиве Горелов Александр Петрович и его супруга графиня Горелова Татьяна Тарасовна обвиняют Рылову Глафиру Сергеевну в краже фамильных драгоценностей на N-ю сумму прописью, в скобках – тысяч рублей.

Когда Глаша услышала сумму кражи, то чуть не свалилась в глубокий обморок.

– Чем быстрее вы вернете все назад, тем быстрее вас отправят в суд, Глафира Сергеевна, – втолковывал судебный следователь, убитой горем Глафире.

– Но я ничего не крала! – горячо возражала Глаша, глядя на следователя глазами, полными слез.

– Голубушка, я бы вам охотно поверил, но все улики, как раз, говорят об обратном. У вас в комнате, под матрасом, найдена шпилька из шкатулки.

– Но я не крала, честное слово, – не унималась Глаша. – Я совершенно не понимаю, как эта шпилька могла попасть в ту комнату, где я жила. Очевидно, мне ее подбросили. Я ведь там отсутствовала уже больше месяца.

– И все равно, я настоятельно прошу вас, Глафира Сергеевна, быть благоразумнее и во всем признаться.

– Да, как же мне признаваться в том, чего я не делала?

Глафиру взяли под стражу и отправили в тюремную камеру. Как только с отвратительным лязганьем за ней закрылась железная дверь большого полуподвального помещения, Глаша почувствовала невыносимую вонь и духоту. Едва глаза освоились в полумраке, Глаша увидела, что ее поместили в камеру, в которой находилось около пятнадцати женщин разных возрастов. Где-то в углу хныкал грудной ребенок, несколько женщин, закутавшись в грязные лохмотья, спали на жестких, плохо обструганных кроватях, напоминающих деревенские полати. Двое из них резались, словно мужики в карты, одна молодая женщина, на вид крестьянка, стирала в корыте белье. Всюду пахло сажей, папиросным дымом, грязными телами, мочой и протухшей едой. Глашу замутило.

– Ну, что встала, как истукан? Проходи в хату.

– Здравствуйте, – тихо ответила Глафира.

– И тебе не хворать, – отвечала ей невидимая собеседница, лежащая за холстинковой тряпицей в углу.

Глаша мялась на пороге.

– Ха, бабоньки, смотрите какую к нам кралю в камеру кинули! Иди сюда, лапуля.

Говорившая вышла из-за шторки. Это была высокая и полная женщина, лет сорока, одетая как мужчина – в штаны, сапоги и рубаху навыпуск.

– И за что ты сюда угодила?

– Ни за что, – со слезами в голосе ответила Глафира. – Оговорили меня.

– Ох, не мельтеши. Я вранье-то за версту чую. Здесь все такие невинные сидят. Чисто мадонны. А, Милка? – баба развязано засмеялась и толкнула локтем свою товарку, худую, бледнолицую женщину с огромными синяками под каждым глазом. – Милка, вон, тоже не виноватая. Ейный мужик сам себе топором башку-то оттяпал, – грузная мужичка, тряся сальными патлами, смачно затянулась папиросой. – Так что, ты тут, голуба, как на исповеди у попов, говори как на духу: мол, черт попутал, своровала я, тетя Маня.

Глафира поняла, что разбитную бабу, одетую по-мужицки, звали Маней.

– Нет, я не воровала.

– Упорствуешь, значит? Ну-ну. Твое дело. Я тебе не следователь. Только, если следствие докажет, что ты виновата, тетя Маня с тебя за