только она наклонилась к воде, по ней пошла странная волна, вода будто бы вскипела и опала в стороны, а в середине, прямо на чистой поверхности, показалась счастливая физиономия рыжего. Он приподнял в почтении модную шляпу и игриво подмигнул Глафире.

* * *

После посещения Мариванны Глафира ходила тихая и подавленная. Справедливости ради, теперь она вообще мало ходила, а все больше лежала, уткнувшись носом в подушку. Татьяна, как всегда, хлопотала возле своей изнеженной барыньки. Читала над ней молитвы из Псалтыря, пела заунывные деревенские песенки, окая больше обычного, кормила шаньгами и пирожными, купленными в кондитерской.

Прошла неделя. Казалось, что Глаше становится лучше. Она все чаще стала выходить на воздух. То ли помогли знахарские манипуляции ведуньи, тол и молитвы верной Танечки, но рассудок Глафиры становился яснее, сон крепче, аппетит лучше, а господин с рыжеватой шевелюрой, пока не докучал ее своими внезапными визитами.

На Петербургские улицы пришла настоящая зима. Татьяна с Глашей ходили вместе на прогулки. В выходные они гуляли по Невскому и набережной Невы или Фонтанки. Подруги подолгу смотрели на живорыбные садки, стиснутые толстым льдом. В них серебром переливалась живая рыба, трепещущая на ветру и засыпающая от мороза. На деревянной барже из возведенной кирпичной трубы валил дым. В торговом помещении стояли чаны с живой рыбой, навалом на рогожах лежала мороженая рыба – судаки, лещи, сиги, окуни и корюшка. По бокам от входа стояли дыбом громадные замороженные белуги, в два аршина и более. В бочках тугим кольцом блестела соленая рыба, рядом в окоренках – икра всевозможных сортов. Садки стояли на Неве против Сената и на Фонтанке у Аничкова моста. Татьяна долго торговалась возле икорных прилавков. Ей быстро уступали. Фунт паюсной икры, завернутый в промасленную бумагу, и фунт белорыбицы Танюша бережно несла домой. А вечером подруги пили чай с кренделями и французскими булками и ели рыбное лакомство.

Танюша часто покупала окорок, колбасы и сыр в лавке, возле дома или в Елисеевском. Ей хотелось накормить Глашу как можно вкуснее.

А на следующий день они снова шли в центр, на площади и бульвары.

Смотрели на санные упряжки богатых господ в сопровождении кавалергардов на лошадях. Знатные дамы кутались в дорогие шубки и смотрели на гуляющую публику с легким презрительным прищуром.

– У, отожрались барыни-барские, – ворчала Татьяна и толкала Глафиру в бочок.

Глафира в ответ лишь тихонько хихикала, притопывая ногами в теплых ботах.

Зимой оживлялась ледовая переправа через Неву. Для пешеходов и переездов на лошадях у берегов строились деревянные сходни и съезды на лед, засыпаемые снегом. От набережной Зимнего дворца, прямо по льду, бедный люд возил на коньках двухместные деревянные повозки. И девушки, заплатив пятак, с радостью катались по скользкой глади Невы. Тане нравилось чувствовать себя барыней в санях, а Глаше было жалко пыхтящих и тяжело дышащих двуногих гужевых, запряженных в веревочную упряжь. Глафира спешила покинуть места катания.

Потом подруги шли на перекрестки, греться у больших костров или заходили вместе в чайную. Пару раз девушки посетили и катки. Правда, сами они не катались, но с удовольствием смотрели на розовощеких барышень в теплых пышных юбках и их кавалеров, с легкостью фланирующих по скользкому льду. Катки на Фонтанке около Аничкова моста и на Мойке сооружались на днищах барок. Чтобы вокруг катка не собирались толпы зевак, хозяева ограждали каток забором из парусины, натянутой на высоких столбах. Но Глашу с Таней не гнали, приглашая покататься. Подруги смущались и убегали со смехом.

Один раз они даже посетили Мариинский театр, купив недорогие билеты на балкон. Татьяна была в театре впервые, а потому важничала и супилась, глядя на внутреннее убранство Мариинки. А вечером этого же дня плакала от умиления, дивясь тому, «какие в свете есть распрекрасные голоса, поющие аки херувимы небесные, и какая в театре лепота».

– Прямо как в храме, – вздыхала она, утирая слезы.

* * *

Они решили, что Глафира более не пойдет на службу к Горелову. Глаша упорно молчала о причине своего отказа работать в доме у Горелова, а Татьяна старалась не докучать Глафире досужими расспросами. Рыжая умница была итак на седьмом небе от счастья, только потому, что ее ненаглядная барынька стала целыми днями просиживать дома.

– Таня, ты не думай, я на следующей неделе пойду искать себе новую службу.

– Обожди чуток. Пусть морозы сойдут. Куда спешить? Деньги у нас есть пока, отдыхай.

– Тут морозы, а потом Рождество. А дальше весна. Нет, Танюша, я не могу спать в постели мягкой, пока ты рано утром в мастерские ходишь.

– Тю-юю, не может она. Да, по мне хоть весь век нежься в постели, лишь бы со мной была, – Таня пристально смотрела Глаше в глаза и от волнения не дышала в эти минуты.

Глаша же в смущении отводила взгляд.

* * *

Но недолго продолжалось Глашино dolce far niente.

Все эти дни она почти не вспоминала Горелова, а если он и приходил ей на память, то она в легком недоумении пожимала плечами и корила саму себя за беспечность и уступчивость. Александр Петрович же думал о ней постоянно. После своей пьяной выходки и долгого издевательства над Глашей, он отлично понимал, что теперь она ни за что не согласится вернуться к нему в дом. Однажды он собрался с мыслями и написал Глафире письмо, полное отчаяния и любовных признаний. Но письмо это перехватила бдительная Татьяна. И хоть она почти не умела читать, однако, догадалась по аромату табака, от кого это письмо и решила сжечь его от греха подальше.

Горелов не находил себе места. Больше всего его бесило то, что Глафира, не смотря на высокое жалование, с легкостью покинула его. И, похоже, это было безвозвратно. Навсегда. Вот это-то «навсегда» и приводило его в такое уныние и панику, что он позволял себе снова и снова напиваться и плакать от жестокой безысходности.

К Рождеству из Италии вернулась супруга Горелова, Татьяна Тарасовна.

– Как ты, дуся, тут жил без меня? Много ли актрисок соблазнил?

Горелов лишь морщился в ответ.

– Ну, ладно-ладно. Не кисни. Что-то я смотрю, видок у тебя безрадостный. Куришь целыми днями, пьешь, вон… Весь кабинет в пустых бутылках. Что, какая-нибудь дива разбила твое сердце?

– Прекратите, это невозможно слушать.

– И, кстати, где Матрена?

– Я ее в деревню отослал.

– С чего это?

– Она стала стара, грузна, неповоротлива.

– А мне докладывали уже, что ты себе новенькую взял. Молодую. Зови, хочу лично на нее посмотреть.

– Ваши сплетники хорошо вам служат. Только