голову, отвечая на мою улыбку своей. Тепло в его взгляде затягивало на глубину темных глаз, в которых я готова была утонуть. Никто не излучал тепло так, как он.

– Спасибо. Не мечта всей моей жизни, но иногда народ приходит потанцевать под Тейлор Свифт, так что музыку тоже играем.

– Тейлор – это хорошо. Но еще лучше, что это твой бар. Можешь выступать, когда захочешь, и не нужно выпрашивать разрешение и подлизываться к начальству. Я бы ради такого все отдала. – Покачав головой, я взяла в руки маркер и принялась возиться с колпачком.

Эдди закинул на плечо полотенце, глядя на меня.

– Я думал, у тебя своя площадка в Нью-Йорке.

– А, если бы. Это не так работает, – покачала головой я. – Нас таких тысячи, и все мечтают об одном.

– Ну… – Эдди ткнул большим пальцем в сторону сцены. – Только скажи и она твоя.

– Спасибо.

Эдди коротко кивнул, уложив руки на бедра.

– Хочу что-нибудь приготовить. Любишь тако?

Я постаралась не думать о том, что никто раньше не предлагал приготовить мне тако. О том, что, может, лучше бы Эдди продолжал меня ненавидеть, ведь иначе я могу привыкнуть сидеть за баром и смотреть, как он развлекает местных чудаков, решивших заглянуть выпить. Потому что Эдди был из тех людей, от которых тепло расходилось волнами и согревало изнутри.

Я сделала глоток воды.

– Обожаю.

Из коридора выбежал Чип. Вся футболка у него промокла, волосы разметались по лбу.

– Спасибо, дядя Эдди! – крикнул он, подхватил шкатулку и выскочил за дверь.

Эдди сидел на краю сцены и перебирал струны электрогитары, задумчиво высунув язык. Я не сняла наушники, но музыку выключила – вслушивалась в мелодию, наблюдая, как его руки медленно скользят по грифу. Я знала, что он не замечает моего пристального взгляда, и наслаждалась моментом. Изгиб его бровей, сжатые в сосредоточении губы… Его взгляд был все таким же смертельно серьезным, но пальцы ловко ловили струны, а брови поднимались и опускались на каждой ноте.

Если приглядеться, в нем можно было рассмотреть шестнадцатилетнего подростка с наклейками «Айрон Мэйден» на тетради. Но было что-то еще. Острые углы скул, напряженная челюсть. С каждой подобранной нотой резкие черты смягчались, как и глаза с темными густыми ресницами, тень от которых касалась щек.

Неожиданно он перескочил на другой лад.

– Не надо.

Я удивилась собственному голосу – хриплому, горловому.

Эдди поднял на меня мягкий взгляд.

Кашлянув, я вытащила наушники и выпрямила спину.

– Раньше было лучше.

Он повторил прежнюю мелодию.

– Так? – Его голос тоже изменился. Стал мягче.

Я кивнула.

– Сразу слова слышу.

На его губах мелькнула улыбка.

– И какие же? – спросил он, повторяя мелодию снова, но с большей уверенностью.

– «Прости, что много лет назад звала тебя Рожком», – напела я.

Он почесал нос, безуспешно пытаясь сдержать улыбку.

– Ну я сам напросился.

Соскользнув со стула, я сложила на груди руки и пошла к сцене.

– В конце не хватает перчинки.

Эдди изогнул бровь, продолжая наигрывать мелодию. На плече у него до сих пор висело полотенце.

– Перчинки?

– Знаешь, такого… – Я сделала вид, что нажимаю ладонью на рычаг гитары. – Уи-и-у.

Я остановилась перед ним, положив руки на бедра. Он скользнул по мне взглядом: от хвостика волос до подворотов джинсовых шорт, и в глазах его читались одновременно подозрение и игривость. Они блестели подобно гранату в кристально чистом ручье – настолько карие, что почти красные.

Я вскинула бровь.

– Сам попробуй.

Он попробовал. Поначалу вышло не очень. Но потом? Остановившись, он поднял взгляд.

– Обалденно.

– Говорила же, – ухмыльнулась я.

Он сыграл мелодию заново. Я практически слышала в ней готовую песню. Слова приходили отрывками – что-нибудь легкое, этакий кантри-рок о губах со вкусом вишни, о липком шампанском. «Все лето – лишь ты на моих губах. Ла-ла-ла, моя малышка».

– Отлично получилось, – сказала я, когда он закончил.

– Спасибо, Дель, – сказал он едва слышно. Затем посмотрел на меня, протягивая гитару. – Твоя очередь.

– Даже не знаю. – Я часто играла, но только для себя и своей психики. В прошлый раз моя игра для Эдди ничем хорошим не обернулась. Перебрав струны, я начала наигрывать песню, к которой всегда возвращалась, когда хотела избавиться от лезущих в голову мыслей. Ее многие знали, и вскоре Эдди начал подпевать.

Закончив, я встретилась с ним взглядом. Он склонялся ко мне, положив руки на колени, и смотрел мне прямо в глаза.

– Не хочешь у нас выступить?

Я отвела взгляд и вернула ему гитару.

– Я сто лет перед аудиторией не играла. Меня удар хватит.

– Да ладно. – Наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Забрав гитару, он осторожно уложил ее на сцену. – У тебя талант.

Из горла вырвался нервный смешок.

– Талант – плохая замена практике.

Он издал низкий смешок, а потом встал и медленными плавными шагами начал идти в мою сторону. Я не понимала зачем и не понимала, нужно ли мне отстраниться, отпрянуть. Но не хотела. Пропасть, которую выточили между нами десять лет расставания и весь Нью-Джерси, возникла не по моей воле. Просто так вышло. Рядом с Эдди мое настроение менялось в мгновение ока. Так было всегда – и, видимо, так будет и дальше.

Он подошел ко мне почти вплотную, поднес руку к лицу, а затем нерешительным прикосновением провел по изгибу щеки кончиками пальцев.

– У тебя тут волосы, – тихо сказал он, – выбились.

От прикосновения пальцев к коже глаза закрылись сами собой, и я ощутила на губах его тяжелый взгляд.

– Ну, – хрипло сказала я, – думаю, на сегодня я с работой закончила.

Эдди кивнул, отступил и тут же потер шею.

– Завтра увидимся?

– Обязательно, но уже днем. Утром у меня дела.

Он кивнул, разминая шею.

– Жизнь – она такая.

Жизнь была у Эдди. Настоящая взрослая жизнь. С детьми, разводами, собственным делом и помощью обществу.

А я ехала забирать лампу с клоуном.

– Да уж, – сказала я, торопливо направляясь к ноутбуку. – Ох уж эта жизнь.

На следующий день я покинула Эвергрин до того, как успела продрать глаза, выбравшись в туманное утро с жидкостью для мойки стекол и тяжестью на сердце.

Тоннель Холланда встретил меня пробкой, и пока я стояла там, в мыслях крутился один только Эдди.

Как он играл на гитаре, сидя на краю сцены.

Как он потирал шею, наливая мне очередной кофе.

Как он зевал и потягивался, а его футболка задиралась, обнажая загорелый живот.

У Эдди был ребенок. Дочка. Маленькая девочка, о которой он до сих пор не упомянул ни словом. Даже вскользь, даже после целого