— А химию в десятом классе и в первом курсе ты где изучал? — второй вопрос был задан резко, коротко, как движение скальпеля при экстренной лапаротомии: от нижнего края грудины до лобка, обогнув пупочную впадину, до самого апоневроза. Или при не менее экстренном Кесаревом, когда каждая минута промедления грозит гибелью матери и ребёнка. Второе сравнение, наверное, было ближе, только капитан добывал не дитя из мамы, а важные для него сведения. Из меня.

На моё счастье, память этого молодого тела, прежний владелец которого оказался мне не только тёзкой, но и коллегой, была доступна, и ответил я сразу, без паузы, не меняя выражения лица человека, говорящего чистую правду:

— Я же из Минска сам, товарищ капитан.

— Так вы — минчанин⁈ — воскликнул Пётр Семёнович, резко обернувшись ко мне. — А где жили?

— На Комаровке, — ответил я, глядя на то, как в глазах военврача третьего ранга разгорается узнавание и интерес. Но не такой предметный, как у капитана-разведчика, а тот, который бывает, когда вдали от дома встречаешь земляка.

— Далековато, — будто чуть расстроившись от того, что земляк не оказался соседом, протянул он.

— Да какой там, всё рядом! Окончил девятнадцатую школу-десятилетку на Логойском тракте, на Золотой Горке, от дома до неё близко было, полчаса всего. А потом санитаром при Первой Советской устроился, — продолжал я, понимая, что сейчас могу или крупно выиграть, заполучив в земляки начальство, или крупно проиграть, если начну врать разведке.

— В Первой Советской⁈ — едва не вскочил Загорский, пошатнув стол. — А в каком отделении?

— Да поначалу-то во всех, — развёл я руками, будто кинохронику просматривая чужую память: узлы грязного белья, ленты бинтов, вёдра, швабры, утки… — А потом повезло: Клумов Евгений Владимирович приметил, к себе перевёл.

— В гинекологию? — удивился он. Или сделал вид, что удивился.

— Нет, в хирургию, — отмахнулся я. Тоже сделав вид, что проверку не заметил. — Он меня на рабфак и рекомендовал, за внимательность, упорство и трудолюбие. А мне просто после дежурства час до дому топать было лень, вот и оставался. На трамвае-то не накатаешься.

Я рассказывал чужую память, как свою. Так же избегая тонких и опасных мест, вроде того, почему семья Вани Николина переехала в барак № 4 на Комаровке из профессорского дома с Ленинской улицы. Куда в 1937 году пропал отец, друг и коллега декана медицинского факультета Белорусского государственного университета, профессора Соколовского. Почему ученик профессора, Евгений Клумов, взял сына врага народа сперва санитаром, а потом и помог с поступлением.

Загорский, судя по застывшему лицу, имел полное представление о том, какие перспективы были в те годы у опальных врачей и членов их семей, поэтому вопросов уточняющих больше не задавал. Только кивал время от времени, но не мне, а Горбатюку, который теперь пронзительно смотрел на нас обоих. Но молчал Пётр Семёнович только до той поры, пока я не стал рассказывать о стажировках у Моисея Наумовича Шапиро, директора госпитальной хирургической клиники, и у заведующего кафедрой общей хирургии, Владимира Викентьевича Бабука. Авторитет этих корифеев в ортопедии, травматологии, военно-полевой хирургии и трансфузиологии-переливании крови был непререкаем, и, кажется, одним упоминанием этих фамилий я снял вопросы по моим навыкам. Оксана Павловна, по крайней мере, смотрела на меня, как на члена Реввоенсовета, лично знакомого с Будённым, Ворошиловым и самим товарищем Сталиным.

— Ну что, всех знакомых вспомнили? — прервал Горбатюк Загорского, когда разговор в третий раз зашёл о том, как долго было ждать в довоенном Минске «третий номер», трамвай, на который полагалось пересесть в «первого номера», чтобы доехать до площади Свободы, которую Пётр Семёнович по старой памяти называл «Соборной». — Я вообще-то по делу зашёл. Пойдёмте-ка вы оба со мной до нашей Светланы дойдём.

Старший радист встретила нас там же и в той же позе. С такими ранениями первые несколько дней широкого выбора в положении тела не было, тем более с шинами на ноге. Глаза её смотрели встревоженно-близоруко, а пальцы скользили по одеялу в поисках очков.

— Как самочувствие, младший сержант? — бодрым тоном, характерным для любого руководителя, пришедшего к подчинённому в больничную палату, спросил Горбатюк.

— Спасибо, всё хорошо, товарищ капитан, — ответила она, поспешно заправляя дужки за уши, от чего они чуть оттопырились и снова стали выглядеть совсем по-детски. Стёклышко ещё это треснутое…

— Это хорошо! — поспешно подхватил он, опасаясь, наверное, возможного продолжения и жалоб. — Давай-ка, Светлана, шарманку свою заводи. Надо телеграмму отстучать.

Он шагнул вперёд, перекрывая широкой спиной весь обзор, и, судя по движениям плеч, протянул что-то лежавшей девушке. Подождал немного и забрал обратно. Когда капитан обернулся, смотрели мы с Загорским не на него, а на радистку, у которой словно вся кровь от лица отлила.

— Ну-ну-ну, милая моя, давай-ка подышим поглубже, — тоном родного дедушки начал военврач третьего ранга, подходя к изголовью. — Давай, и-и-и раз, и-и-и два!

Она задышала дисциплинированно, на счёт, а он, потерев предварительно ладони, начал массировать ей ушные раковины, обеспечивая приток крови. Через минуту-другую порозовели и щёки. Но на то, как трогательно и наивно выглядели в косых солнечных лучах её розовые ушки, смотреть мне стало совершенно невыносимо. Потому что, в отличие от Загорского, я понимал, какой запрос скорее всего просил отбить в штаб Горбатюк. И какой ответ вероятнее всего мы сейчас получим. И он никак не сочетался с ранеными, девочками и ранеными девочками, находящимися без поддержки регулярных частей во вражеском тылу. С двумя десятками бойцов.

— Спасибо большое, товарищ военврач, мне уже лучше. Руки у вас золотые просто, — смущённо улыбнулась она. Да так, что мне даже здоровое молодое сердце как тисками сдавило. — Я готова приступать, товарищ капитан!

— Давай, Света, телеграфируй! — кивнул Степан Маркович, убирая в нагрудный карман свёрнутый листочек. И закрывая карман на пуговицу.

Ответа мы ждали минут двадцать. И всё повторилось совершенно так же, как и в прошлый раз: радистка дёрнулась, ойкнув от боли в ноге, сжала зубы и начала записывать принимаемое сообщение. И слёзы потекли по её щекам почти сразу. И в обморок она упала точно так же, только бумагу передать Горбатюку на этот раз не успела. И нашатырь взял с тумбочки я сам, не вызывая фельдшера. Чувствуя, что дверь за нашими спинами капитан закрыл не просто так.

Он смотрел в листочек долго. Текста там, конечно, было мало, но то, что размышления он вызывал тяжкие, по лицу Степана Марковича читалось вполне ясно. Мы с Загорским стояли не шевелясь.

— Она в порядке? — спросил капитан, глядя на