А потом подумал о том, что во всех этих обидах и переживаниях не было никакого проку. Завтра все умрут. И бойцы, и раненые, и жители этой деревни. Мощь и напор немецкой военной машины, виденные не раз за эти два неполных месяца, сомнений не оставляли.

Мне мысли военврача третьего ранга были не известны да и не важны. Собрав в сестринской Пал Палыча, Оксану, которая просила не называть её по отчеству, Евсеича, санитаров и сестёр, дал команду: готовиться к спешной эвакуации. На вопрос о числе эвакуируемых, ответил по возможности расплывчато — зависит от количества найденного транспорта. Завхоз, услышав это, покрылся потом и сидел, как на иголках, вылетев за дверь, едва я велел всем разойтись. Его даже было по-человечески жалко — как и на что за это время он мог купить или сменять у местных лошадей и телеги? Но думать себе об этом я запретил. Работа у каждого своя. Моя — оперировать, и ещё трое в плане на сегодня ждали того, когда я приступлю к ней. Один мой и двое — Загорского, который из ординаторской так и не вышел.

У двери палаты с одним из больных Петра Семёновича сидел на корточках боец с самокруткой в руках. Махорочные крошки под его ногами давали понять, что сидел он давно, рассыпал почти весь табак, но вряд ли заметил это.

— Тут не курят, товарищ, — мягко сказал я, подходя. Видно было, что он не просто так тут торчал, прячась от Горбатюка.

— Товарищ военврач! — он вскочил, уронив самокрутку. — Спасите Володьку! Как же я домой-то вернусь без него? Мамка его следить велела, с одной деревни мы, с Прохоровки. А как тут уследишь, когда немец сыпет и сыпет?

Он частил, говоря какую-то ерунду про деревню, тётю Таню, что убьёт его за Володьку, про подлых фашистов. А я даже не знал, что ждало меня там, за дверью.

— Пусти, боец, поглядеть. Может, и получится что с дружком твоим. Крепко, гляжу, дружите? — я внимательно следил, чтобы не сказать «дружили».

— С сопливых лет вместе, товарищ военврач! Сколько соли вместе съели — не пересказать! Спасите его, пожалуйста!..

Взрослый парень, постарше меня, просил за друга. И я не мог ему ничего обещать, потому что не видел раненого.

Внутри палаты были Маруся, светловолосая и ясноглазая, но опять заплаканная, и хмурый Пал Палыч. Он и доложил:

— Обширная кровопотеря, Иван Николаевич. Шок. Вены спались, раствор залить невозможно. Я читал, что можно как-то разрез сделать, венесекцию, но как найти саму вену, там написано не было. Может быть, вы знаете?

Ещё один смотрел на меня в ожидании чуда. И уже не красноармеец из деревни, а опытный земский фельдшер. Который понимал прекрасно, как и любой в этом времени, что спасения нет.

Я осмотрел бледного парня. Без сознания, дыхание паршивое, пульса почти нет, как и реакции зрачка на свет. На сортировке такого я бы велел вынести на улицу. Но сейчас было больше времени, и за ним не ждали своей очереди те, кого точно можно было бы спасти. Значит, стоило попробовать.

— Пал Палыч, шприц Жане на двести миллилитров. Наберите Рингера. И иглу самую большую из тех, что есть, — велел я. — И во второй шприц новокаину.

Сироткин распахнул глаза так широко, что стали видны желтоватые снизу белки, но почти сразу же кивнул и засуетился. Маруся теребила в руках край фартука. Но её помощь мне и не требовалась — салфетку взял сам, намочил спиртом, протёр ближнюю ко мне, левую голень. Широкие растоптанные ступни, покрытые мозолями будто подтверждали пролетарское происхождение Володьки.

— Прошу, доктор, — с неожиданным уважением передал мне шприц фельдшер. — Игла Кассирского, больше нету.

— Годится. Спасибо, Пал Палыч, — кивнул я, принимая диковиный инструмент, о котором только в книжках и учебниках читал: здоровенную иголку, с помощью которой делали пункцию грудины, получая костный мозг для анализа. Только мне сейчас он был без надобности, и защитный щиток, что ограничивал глубину прокола пятью миллиметрами, я снял.

В четыре глаза они смотрели за тем, как делалась пункция большеберцовой кости. Каждый, кто уверен, что знает анатомию, уверен также и в том, что делать уколы в кость невозможно. Это не так. И когда толстая игла ушла в неё под коленной чашечкой, Маруся и Сироткин ахнули совершенно одинаково. Потом охнули, когда я начал будто ввинчивать иголку в ногу лежавшего без сознания раненого. Потом резко, будто ударами, вводил первые дозы раствора. Потом сменил шприц, не вынимая иглы, и ввёл новокаин, помня о том, что такие внутрикостные инфузии крайне болезненные. Ассистенты, кажется, не дышали, пока весь раствор из первого шприца, снова вставшего в иглу, не оказался в раненом.

— Шину!

Оструганная доска оказалась в руках сама собой, я не видел, чтобы Пал Палыч шевелился. Прибинтовал к ноге, фиксируя коленный, голеностоп и бедренный суставы. К шине пристроил иглу, оставшуюся в кости, которую закрепил «флажками» пластыря.

— Стойку для капельницы поднять максимально, под самый потолок, чтоб лучше капало. Два Рингера ему. Первую дозу болюсно ввели, дальше можно капать. И нужно. Следите только за системой, Пал Палыч, и зовите меня, если перестанет работать.

Посмотрев внимательно на Сироткина, вздохнул и повторил ещё раз, поводив ладонью предварительно перед его лицом. Он вздрогнул, кивнул и наклонился за флаконами раствора.

— Ай, мамочки! — взвизгнула Маруся и отскочила от стола, едва не упав. Я проследил за её взглядом. Володька открыл глаза. И лампа показала, что зрачки начинали реагировать на свет.

— Так-то лучше. Шевелиться не давайте ему. Я зайду ещё позже, — кивнул я, выходя. Слыша за спиной тревожный шёпот Пал Палыча: «С ума сойти! Без давления, „сухого“ и ледяного, без вен!.. С того света вынул, Царица Небесная!». Но дальше слушать не стал — у меня была работа за соседней дверью.

А когда финальная операция подходила к завершению, снаружи раздался тот самый звук, такой знакомый по прошлой жизни, от которого заныли не то, что зубы, а обе челюсти целиком.

— Катя, Лида, Оксана — в коридор бегом! — крикнул я.

— А вы как же? — вразнобой воскликнули Белова со Смирновой. Чарная только глазами хлопала.

— Бегом! — рявкнул я. — Дошью сам!

И на горемычную Перегоновку начали падать мины.

Я не разбирался в калибрах и дистанциях, в видах и свойствах вооружения этого времени. Но миномёты ненавидел всей душой, потому что осколочных и рваных ран, которые оставались после разрывов что тех мин, которые выли за стенами школы-госпиталя сейчас, что их «внучатых племянников», сбросов с дронов