— Относительно, — с недовольством врача, переживающего за пациента, отозвался Пётр Семёнович. — Если больше сеансов связи не планируется, я дал бы ей люминалу. И оставил спать. Она слаба после ранения.

— Не планируется, — сухо ответил Горбатюк. А Свету аж затрясло от рыданий. — Пришлите сестру, пусть поможет, или как тут у вас полагается. Оба за мной.

И он вышел из палаты, повернув не к ординаторской, а к выходу. Глянув мимоходом на плохо замытые пятна крови в местах, где носилки, затыльники винтовок и ещё какие-то железки сорвали краску. Под которой на светлом дереве были бурые разводы.

— Читайте. Про себя только, — буркнул он, передавая Загорскому листок, который нёс зажатым в кулаке.

Военврач обернулся на меня, повернувшись так, чтобы я мог читать, глядя ему через плечо. Расправил, осторожно разглаживая ладонью, мятую бумагу, кое-где будто бы влажноватую. И думать о том, от каких новостей могли потеть ладони у боевых капитанов разведки, не хотелось совершенно. Но читать пришлось.

«Правый берег Днепра занят прот. В вашем кв скопл сил переброска брон и арт. По возм отбыть к с Шульговка Днепропетр обл на соед с 273 СД». Позывной и дату Света записать успела, а вот время — уже нет. Тут и постарше, посильнее, поздоровее человек бы в обморок упал.

— Ваши предложения? — робким голосом спросил Загорский. Видимо, на правах старшего по званию. Либо из-за того, что сам предложений не имел. Он, судя по нему, и содержание телеграммы понял не до конца.

— Завтра тут будут если не танки, то миномёты, — еле слышно прохрипел Горбатюк. — Послезавтра — гаубицы. И мы все тут останемся навсегда. Это если бомбовозы не налетят. Тогда быстрее.

— Но как же… — Пётр Семёнович прижал пальцы к губам. Жестом, более характерным для земского врача прошлого века из каких-нибудь дешёвых водевилей.

— Элементарно, — ответил зло капитан, и я аж вздрогнул, как похоже вышло на Ливанова опять. — Вж-ж-ж — у-у-у-у — бабах! И тишина.

От его доходчивого пояснения порядка действий при воздушной атаке бомбардировщиков легче, конечно, не стало. Стало холодно спине и жарко в груди.

— Как дойти до этой Шульговки без проблем? — со второго раза получился вопрос у меня. С первого связки как-то не сошлись. Да ничего у нас как-то не сходилось.

— Без проблем? Никак, — с грубой прямотой ответил он. И Загорский опустился на скамейку, возле которой мы стояли. — С минимальными — бойцы и персонал медпункта выходят к Знаменке, дальше на Александрию, ко Днепру. Ночные переходы, переправа под огнём.

— Это минимальные? — едва слышно прошептал Загорский.

— Это, Пётр Семёныч, вообще идеальный вариант. Идти ночами по тылам и надеяться на то, чтобы на переправе были лодки. Или на берегу деревья, — жалеть он нас не планировал. Как и себя.

— Нам нужно время, чтобы подготовить раненых к транспортировке, — не узнав своего голоса, сказал я.

— Вам, сержант, нужно вернее понять сложившуюся обстановку, — с большими паузами, в которых угадывались другие слова, ответил Горбатюк.

— А как же Красная Армия? Контрнаступление? Выбить мерзавцев с родной земли? — на Загорского было больно смотреть. И не было понятно — он и в самом деле не понял сказанного, или старался убедить себя в том, что всё будет хорошо.

— А Красная Армия, товарищ военврач, несёт потери. Огромные потери! — хриплый шёпот сбивался на рык. — В территории, технике и личном составе. И то, что у нас тут второй день под яблоньками кресты со звёздами появляются, лишь тень, песчинка малая! Правый берег Днепра занят, весь! До Красной Армии полтыщи вёрст по тылам!

— Мы найдём телеги. Если идти с дальними головными дозорами — шансы есть. Гораздо лучше, чем если остаться, — я говорил тихо, но твёрдо.

— Лучше, чем погибнуть? Ну да, тут любой шанс лучше, конечно, — не удержавшись, съязвил он.

— Вот и я об том же, — сделал вид, что не заметил сарказма я. — Тот Ганомаг, который Саня тормознул, на ходу?

Горбатюк уставился на меня таким тяжёлым взором, что чуть к земле не пригнуло, еле устоял.

— Поясни?

— Если есть знающие язык — пустим вслед за телегами. В них промеж раненых устроим бойцов, без формы или в рванине, вроде пленных. Издалека никто проверять не будет. Если влипнем — будет больше шансов, а конвой немецкой брони нам будет и тыловым охранением, и прикрытием, — навскидку выдал я.

— Не лишку ли «если», сержант? — помолчав, спросил капитан.

— Пётр Семёнович, как врач опытный, мудрый, не даст мне соврать, — опять разделил я и внимание Горбатюка, и ответственность за сумасшедший план, — мы все умрём. Тут вообще вариантов быть не может, никто вечно не живёт. Оставаться — верная смерть. Уходить — появляются шансы. Дерьмовые, конечно, но нам тут перебирать не с руки, Степан Маркович.

Я понимал, что от его решения зависели жизни. И его бойцов, и нашего медпункта, и всей Перегоновки, от стариков до младенцев. И он тоже это понимал, куда лучше меня. И помочь убедить его могло только чудо. Или немного лжи во спасение. Которая дала бы ему надежду на то, что он выбирал не между «положить всех сразу» и «растянуть гибель остатков дивизии на несколько дней», а между «умереть» и «спасти хоть кого-то».

— Нагло. Сумасшедшее предложение. Почему пленных гонят к линии фронта, а не от неё? — он начал обдумывать. Это была половина победы, нужно было дожать.

— Заплутали, бывает. У них в Германии таких просторов нет, вот и растерялись на открытом воздухе, — убедительно давил я. — Проверки мы всё равно не пройдём никакой, даже визуальной с близкого расстояния, но прущий уверенно, как дома, Ганомаг за колонной пленных никто за попытку прорыва не примет. Потому что нагло. И сумасшедшее предложение. Зато если выгорит дело — мы майора до своих донесём.

Это был финальный козырь. Старый друг Горбатюка, Павел Привалов, тот, кто закрыл собой девочку от близкого разрыва снаряда, дороги наверняка не пережил бы. Я это знал точно. Загорский тоже. Но Степан Маркович получил краешек надежды. И вцепился в него мёртвой хваткой. Только живой.

— Авантюра… Так. Вечером и ночью заложим фугасы. Перераспределим пулемёты. Если танков не будет, или будет, но не больше двух и с нужной нам стороны — какое-то время продержимся. Персоналу госпиталя начать подготовку к спешной эвакуации и сбор гужевого транспорта среди местного населения! — к концу фразы он перешёл на привычный уставной язык. Значит, принял и готов был решать боевую задачу, которую сам себе и поставил, пусть и с моей подачи.

— Есть — приступить